Галстук

      У Клауса болезненно тянет в груди, невыносимо зудят ладони и рябит в глазах. А все потому, что он никогда в своей жизни не видел подобного места.       И подобного человека.       Пятый не спеша стирает кровь со своей щеки тыльной стороной ладони, но оставляет лишь бордовую полосу, ножом скребущуюся по чужому сердцу. Дыхание прерывается где-то на середине, замирает с целью заставить своего обладателя задохнуться.       И Клаус откровенно не понимает, чего в нем сейчас больше: пробирающего до дрожи ужаса или восхищения.       То ли Арес, то ли Гадес поднимает на него свои невозможные чернильные глаза, в отражении которых над его головой висит ореол милосердия. И Пятый отворачивается, ломая между ними воздух, наполненный гниющим запахом.       Клаус молчит. На его треснувших губах застыл отпечаток ленивого демонического взгляда. И он снова путается не в силах понять, кто перед ним: святой или падший.       У Пятого испорчен пиджак, испорчены воротник и туфли. Но кожа под кровавыми брызгами по-прежнему белоснежная и по-прежнему напоминает лунные отливы на воде. Сам Пятый в его глазах никогда не будет испорчен.       Хрупкий фарфор его пальцев, затягивающий на своей шее галстук, слегка надтреснут. Клаус видит легкую дрожь, сжатые розовые губы и ощущает мрак.       Это злость, тревога или нежелание быть увиденным?       Он делает шаг вперед, переступая через труп и животный страх, зародившийся после первых капель, скользнувших вниз по его изящной шее. Клаус мнется, теряется среди тел и валяющихся автоматов.       Его демон. Его бог. Его чертова вселенная, втиснутая в грани маленького мальчишеского тела.       У него есть принципы. У него есть силы противостоять зависимости, шквалом бьющей по разуму и нервам. У него есть смелость отказаться от этой спасительной шлюпки. И ради того, чтобы Пятый всегда был рядом с ним, Клаус готов терпеть и приручать теней, скрипучими толпами стоявшие позади его узких плеч.       В исколотых руках Клауса пустота, осязаемая одними лишь привидениями, и поэтому же по тропе вместе с ним всегда идут призраки. Но ему нужно совсем иное, особенно сейчас, когда Бен ушел, а Клаус остался один.       Он жаждет спасения, желает коснуться чужого тепла и сделать его своим. Для подобного принципы и трудности казались лишь легким пеплом, сдуваемым западным ветром за горизонт. Туда, где Клаус их никогда не увидит.       Сейчас же на его пути только трупы членов Комиссии, подступающая к горлу истерика и Пятый, так старательно избегающий чужого взгляда.       И, кажется, готовый вот-вот исчезнуть.       Клаус подходит ближе, в нелепой панике хватает его за галстук и тянет на себя. И ему совершенно плевать, что это неправильно, абсурдно и до крайности эгоистично.       От взгляда Пятого веет холодом за километры. И от этого что-то внутри Клауса раскалывается, вгрызается изголодавшимися зверьми в кости. Он чувствует жажду на кончике языка и видит замешательство внутри бездонных зрачков, покрытых ледяной коркой.       Но это не заставляет его остановиться.       -Клаус...       И совершенно непонятно, чего в его имени больше: страха, бессилия или усталости. Иррационального желания быть забытым.       В руке у Клауса галстук, пропитанный кровью, но он считает, что это их персональная красная нить судьбы. И не то, чтобы в его планы не входило ее присутствие на чужой шее.       Их дыхание перемешалось секунды назад и давно стало общим. Неестественный серо-зеленый, распыленный по чужой радужке, туманом расплылся в окружающем пространстве, заставляя цепенеть и хотеть упасть на колени.       Клаус наклоняется вперед, касаясь зияющей раны бледных губ, и молится своему Богу, чтобы в глазах Пятого не сияли тенями «мене, мене, текел, упарсин». Потому что тогда он не простит себя и сам превратится в очередной струп на теле очередного трупа под его ногами.       Клаус кладет руку на чужой затылок, заставляя вскинуть подбородок и пропустить ожидаемо настойчивый язык. Руки Пятого бессмысленно ложатся на худые плечи, пытаясь оттолкнуть.       От детского тела пахнет терпким и приторным. От души Клауса пахнет пьяным и мерзким.       Бен убивал, Ваня убивала и Клаус тоже убивал. В его богохульском поцелуе скользил выразительный, слегка неосознанный крик: «я понимаю». И даже, если трупы за его спиной исчислялись сотнями, он принимал это. Потому что любил.       И готов был упасть на колени перед косой смерти своего маленького Жнеца. Но только через мгновение, когда боль, тянущаяся из хрупкого усталого сердца, перетечет в его собственное через застывший язык и соединенные губы.       Клаус посреди поля боя в грязном предрассветном переулке, заполненном трупами, но единственное, что его волнует - это ослабевающие пальцы на своих плечах.       Белое небесное золото, превратившееся в горизонт, тает остатками ветра на щеках, покрытых веснушками, и Клаусу совершенно все равно на то, что некоторые из них - засохшие капли крови.       Он отстраняется, смотрит по изогнутой кривой в смиренные глаза и не видит в них потерянности и жажды смерти. Только легкая дрожь зрачков выдает в нем смятение и почти неосязаемое, но все такое же видимое, как и все окружающие его призраки, желание.       Пятый хватается рукой за воротник и в своей грубой манере тянет Клауса на себя. Со стороны это напоминает бойню, потому что они вгрызаются друг в друга, как одичавшие звери, посреди остывающих тел.       Его бог милосерден. Его бог справедлив.       Клаусу не хватает тепла. Он скользит свободной рукой вниз по позвоночнику, под одежду и даже под самую кожу. Он чувствует ангельские крылья и перья, забившиеся между пальцами. Клаус в нетерпении отпускает галстук, совершая нелепую ошибку.       И ловит затуманенный демонический взгляд, наполненный адскими всполохами.       -Ты слишком много себе позволяешь.       У Клауса перехватывает дыхание. Пятый иррационален и неправилен. Он мягок и жесток, капризен и податлив. Токсичен. Болезненно прекрасен.       Словно Бог и Дьявол, слившиеся воедино.       Пятый кусает его за нижнюю губу, когда тот снова тянется за поцелуем. Клаус удивленно вздрагивает, поражаясь и, кажется, влюбляясь еще сильнее.       Восхитительно. Невероятно.       -Какого черта?       Пятый улыбается излишне мягко, а смотрит излишне дерзко. И тянет Клауса за воротник внутрь созданной им синей вспышки.