Твой голос - первое, что я в тебе увидел.

х х х

Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга, и чем-то отличаться, чтобы любить друг друга. — Поль Жеральди

Сяо Чжань знает, как это выглядит со стороны. Вот он заинтересовался определенным драматургом, сунул свой нос в сакральную, театральную жизнь истинных актеров. Аккуратно, вежливо и тихо хотел подглядеть одним глазком, а в итоге уже сидит перед Ван Фань и спрашивает, как ей удается быть настолько внимательной к деталям, как глубок её уровень эмпатии, раз в её книгах персонажи столь полны и действительно живут через текст? Как вам, Ван Фань, удалось залезть в мои мысли, пока я читал «Ты и я»? Сяо Чжань знает, как это выглядит со стороны. Ему уже приписали сверхмозг и хитрожопое умение расположить к себе людей ради выгоды. Хоть, если пораскинуть мозгами, какая уж тут выгода от театральной жизни Пекина? Это каторга и море презрения, ведь ты «запятнал себя дешевым искусством поп-корных дорам и продался за контракты с брендами». Конец цитаты, подслушанной в туалете, где Чжань страдал от излишков байзцзю в своей крови. Логическая цепочка такова: он хотел осторожно задать ряд вопросов, через кого-то, стеснялся и мялся, но очень-очень просил → его пригласили спрашивать самому, и это честь → он остался на капустнике, где в расслабленной обстановке актеры демонстрировали единение театральной труппы, особый вид семьи, куда его впустили; он разделил пару локальных шуток и, после долгих уговоров, стал петь вместе со всеми почти что весь репертуар радио девяностых годов, подливая режиссеру, таким образом демонстрируя особое уважение → через три дня, приблизительно после обеда, ему звонят и предлагают попробовать себя в театре. Сяо Чжань не отказывает. Потому что Сяо Чжань всегда принимает вызов, а играть в театре — это определенно совершенно иное ремесло. Сравнивать нельзя, но если быть честным, то Чжань считал, что игра на сцене куда сложнее и опаснее, чем в кадре. Просто потому, что у тебя нет права на лажу. Тянь Хань ставит спорную пьесу. Он переработал древние мифы и представление Жироду об Электре на китайский лад. Вопрос остается таким же: как наказать преступника за страшное преступление и не спровоцировать при этом новые кровопролития. При этом сам режиссер был театралом до мозга костей, «безумным гением», и работать с ним, мягко говоря, тяжело. Он хотел, чтобы публика не понимала то, что происходит, а чувствовала всем своим существом. Тянь Хань напоминал Чжаню каждую репетицию, что пригласил его «не ради хайпа», а потому что даже если тот будет стоять столбом посреди сцены и просто смотреть в публику своими глазищами с какой-либо «искренне выжатой эмоцией», то «каждая мопсовидная харя прочувствует твою боль». Сяо Чжань — оружие массового поражения, мощный инструмент передачи, он заставляет даже самых толстокожих и тупых чувствовать хоть что-то. Не важно, раздражаются ли они, потому что женушки облепили всю квартиру его фотографиями, или наоборот — пускают слюни по ночам. Вложи в рот Чжаня слова, и те обязательно окажутся в головах миллионов. Никто не остается безразличным, а безразличие — вот она, смерть любого деятеля искусства. Безразличие. У Сяо Чжаня не так много времени по утрам, но он старается выжать из него максимум. Теперь он жертвует двадцатью минутами сна и просыпается в пять сорок. Пагубная привычка, но он нащупывает телефон. Правда, в отличие от большего процента людей, он не лезет в социальные сети и ленты новостей. Да, в вичате есть всё и больше, но он открывает его не ради потока бессмысленной информации. В этом аккаунте у него всего несколько чатов. Семья, близкие друзья, канал с цитатами великих людей, пара про кино и театр, несколько об искусстве, архитектуре и дизайне. И Ван Ибо. Ван Ибо оставляет ему голосовые сообщения каждый день. Раньше в этом прослеживалась какая-то традиция: Ибо отправлял по три-четыре минуты ближе к полуночи или после неё. С течением времени график отправки стал более хаотичным, как и длительность. Это могло быть двадцать секунд, а могло быть и все десять минут. Утром, днем, вечером, поздней ночью или перед рассветом. Чжань никогда не слушал их сразу же, более того — он вряд ли слушал их все. Ранним утром, где-то между чисткой зубов и завариванием чая, он включал одно. Наугад. За прошлую неделю, месяц, или пару дней назад. Сегодня его палец соскальзывает впервые, он все ещё сонный, надо было сначала взбодриться. Голосовое сообщение за это утро длится три минуты и девять секунд. Чжань прикрывает глаза, пытаясь уловить тень от своей дрёмы, думая, что Ибо, как всегда, начнёт нести какой-то бред на сверхскорости, или, наоборот, будет растягивать слова, словно просто наслаждаясь звуками, которые получаются, а не пытаясь донести какой-то там смысл сказанного. Сначала Сяо Чжань не понимает, что происходит. Что-то неясное, какое-то бормотание, затем вздох. Чжань хмурится и открывает глаза, смотря на экран смартфона. Секунды идут, динамики передают ещё один вздох и едва слышный хрип. А затем его айфон выдает низкий, протяжный стон. На секунду кажется, что Сяо Чжань оглох. Тело прошибает, словно током. Жар теплится после этого разряда где-то у низа живота, ползёт дальше, пока динамики передают низкое порыкивание и влажные, склизкие звуки. Чжань, опомнившись, словно истеричка в припадке, откидывает телефон к чертовой матери. Тот падает с глухим стуком на ворс ковра, но это не помогает. Сяо Чжань слышит, как кончает Ван Ибо, затем следует его хриплый смешок и «доброе утро, Чжань-гэ». Сяо Чжань ненавидит свою жизнь и идёт в душ, так и не подняв телефон с пола. Ван Ибо ломает весь его день. Ван Ибо ломает всю его жизнь. Чжань говорит себе, что это не имеет никакого значения. Он пьет зеленый чай из термоса, пока машина скользит по улочкам Пекина, объезжая пробки. Сяо Чжань очень скучает по метро, так было бы и быстрее, и как-то привычнее. Да, толпы народа, да, но ты такой же, как и все. Сидишь в наушниках, сонно скользишь взглядом по сотне лиц, слушая подкасты или плейлист в случайном режиме. И для всех ты точно такое же, не особо запоминающееся, лицо. Так было в прошлой жизни. Теперь у Чжаня есть графа «водитель» в его ежедневнике, куда он записывает расходы на его оплату, и от этого никуда не деться. Чжань допивает свой чай, защелкивает термос, машина встает на красном. В наушниках голос режиссера наговаривает ему ремарки за прошлые репетиции — Чжань просил записывать ему такие сообщения, чтобы ничего не забывалось. Многочисленные листочки пьесы лежат на коленях в пухлой папке и ни на одном из них нет пустых мест. Чжань делает пометки оранжевым и зеленым, особенно важное подчеркивается красной нитью ручки. По бокам тысячи и тысячи заметок и галочек. Тянь Хань в наушниках говорит ему о важности темпо-ритма сценической жизни и пластической структуре спектакля. Сяо Чжань думает о темпо-ритме стонов Ибо и о пластичности его тела. Сяо Чжань сегодня очень хреновый актер. Он находит спасение в своем персонаже, забывая о реальности, и не видит свой телефон до восьми часов вечера, когда, выжатый и издерганный тысячью дельных советов и наставлений, он плюхается на раскладной стул у зеркала, чувствуя ломоту во всем теле и голод. Нет, у них был обед и даже ещё один перекус, но Чжань из всего этого гастрономического праздника позволил себе лишь плошку рисовой лапши с яйцом и штуки четыре энергетических батончика. Он берет свой телефон, чтобы получить ещё одно голосовое сообщение от Ибо. Чжань не может сказать, какой частью мозга он решает включить его, но тем не менее палец скользит к аудиодорожке, и в гримерной звучит приглушенный и хриплый голос: «Чжань-гэ, ты… м-м. Ты можешь игнорировать меня ещё хоть пять лет, но мне скоро двадцать три. И ты говорил, что двадцать три — это уже нормальный возраст к тому, чтобы наконец-то сказать мне «да». Я понимаю, что ты тогда наивно надеялся, что к этому времени все забудется и мне уже будет неинтересно. А ещё ты выпил пару банок пива. Но я не стал тебя разубеждать. Просто записал это на диктофон. Я тебе включу. Гэгэ, ты влип, когда сказал мне это. Тик-так. Всего пара дней, и тебе придется отвечать за свои слова, гэ. Это будет лучшим подарком». Сяо Чжаню очень хочется кинуть свой телефон ещё раз, но он справляется со своим порывом. Айфон осторожно пристраивается на узком столике, Чжань смотрит на себя в зеркало. Четкий абрис скул и линии подбородка, который уже подернут легкой щетиной, пересохшие губы, покрасневшие глаза и очень уставший взгляд. Сяо Чжань трет лицо, затем принимается копаться в дежурной косметичке, чтобы найти в ней жидкость для линз. Надо хотя бы немного привести себя в нормальное состояние, у черного выхода поджидает толпа фанатов, и если его фотографии будут откровенно хреновыми, это спровоцирует очередную волну слухов. Можно напялить маску и очки, но тогда это будет уже другой поток домыслов. В общем-то, что бы он ни сделал, это будет новый виток сплетен, если подумать. Сяо Чжань просто предпочитает заботиться о себе и наглядно скрывать как можно меньше. Потому что у него есть что прятать на самом деле. Когда он выходит из душа после вечерней тренировки, его телефон вибрирует опять. «Чжань-гэ. Мне нужно знать, я тут готовлюсь. Но мне нужно знать, тебе хочется какой-то романтической хрени? Или пиво и хот-пот по-сычуаньски будет достаточно романтичным для тебя?» Сяо Чжань переслушивает это сообщение трижды подряд. Он стоит посреди спальни в одном полотенце на бедрах, его тело устало, и всё, чего оно хочет, так это рандеву с постелью. Чжань глубоко вздыхает и нажимает на значок записи. Он открывает рот, чтобы спокойно произнести: ничего не будет. Чжань хочет сказать, что он устал. Что он не может сосредоточиться. Он должен думать о напряженных монологах пьесы, неразрешимых спорах о способах существования в мире, человеческой морали и силе воли. А не о том, почему он знает, как звучит Ибо, когда кончает, забрызгивая свой живот, а затем размазывая все это до самых бедер. Ответ довольно прост: он видел. Телефон записывает уже шесть секунд тишины, за это время Чжань успел только едва слышно вздохнуть. Сяо Чжань обводит спальню взглядом, коротко облизывает губы, а затем произносит: «Найди себе девушку, Бо-ди». Сообщение отправлено. Телефон поставлен на зарядку, но выключен. Сяо Чжань собирается спать. Но у него не выйдет. — Ты-ы… такой тупой, гэгэ. Are u sick? Я тебя почти что ненавижу. Нет. Я хотел бы тебя ненавидеть, но я не могу тебя ненавидеть. Ты вообще себя видел? Ненавидеть тебя, это как наслаждаться убийством щенка. У Ван Ибо никогда не было недостатка воображения, хоть кто-то мог думать иначе. Сяо Чжань трет переносицу, пока Ибо в его наушниках все не затыкается. Сегодня среда. Очередная репетиция. Чжань должен слушать рубленые замечания от Тянь Ханя в наушниках, но Ибо звонит ему всё гребаное утро. Чжань мог бы заблокировать его контакт. Чжань мог бы выключить телефон, хоть это и накладно. Чжань мог бы поменять номер. Но почему-то он решает взять трубку и вежливо просит водителя поднять перегородку. — Почему ты пьян в семь утра? — Почему каждый раз, когда я откровенен с тобой на все сто процентов, ты считаешь, что я пьян? Мне не нужно пить, чтобы говорить правду. А тебе? Чжань зажевывает щеку изнутри и смотрит в окно. Машина останавливается на перекрестке, Чжань трёт свой лоб. — Ничего не будет. Пожалуйста. Мне очень важна эта пьеса, ладно? Я хочу полностью выложиться в театре. Да, я не могу не думать о тебе, но может быть было бы легче, если бы ты не пытался… М-м. Нам обоим могло бы быть легче, ты не думаешь? Каждый живет своей жизнью. И может быть, не знаю… когда-нибудь. Нет. Я не хочу давать тебе надежду, потому что это жестоко. — Чжань-гэ. Жестоко не это. И перестань тренировать на мне свои благородные жесты, окей? И нет. Я буду делать то, что хочу. Ван Ибо сбрасывает вызов. Чжань откидывается затылком на сиденье, прикладывается пару раз подряд, жалея, что позади не бетон. Он трет по подбородку, затем шею, вынимает наушники и складывает их в чехол. Сяо Чжань не видит свой телефон до восьми вечера вновь, но новых голосовых сообщений за это время нет. Есть такие сорта кофе… обычно дешевые, хоть и клянутся, что это полностью арабика. На вкус — словно сжевываешь пепельницу. Арабика-хуябика. Ибо давится им, потому что это альтернатива энергетикам, даже он уже смекнул, что пить их в таком количестве — не к добру, а к кошмарам ночью. Он спит урывками уже которую неделю, во снах он тоже танцует, а черная пантера лижет ему пятки, чтобы потом попытаться сожрать. Ван Ибо был бы не против, он готов отдаться этой твари и за меньшее, чем ласка по пяткам. Дебильные мысли, странные мысли. Сяо Чжань похож на черную пантеру. Как и любой вид кошачьих, он не против ласки, вкусной еды, игрищ, с чисто животной грацией двигаясь в поле зрения Ибо. Но так же, как и любой кошак, это животное независимое, самодостаточное и недоступное. Казалось бы, это должно как-то останавливать и трезвить, но для Ибо это вмещалось лишь в одно понятие — вызов. Ему его никто не кидал, просто сам факт существования Сяо Чжаня и его недоступность уже были достаточными для того, чтобы зудеть двадцать четыре часа в сутки под кожей. Только вот Ван Ибо не обманывал сам себя: это было не всё. Иначе было бы проще. Он знает, что ему всегда будет мало, и он осознанно остаётся подсаженным на Чжаня, как курильщик на свои сигареты, алкоголик на виски, наркоман на героин, а клептоман на адреналин возле «пищалок» на выходе из супермаркета. У Ван Ибо тоже щекочет по низу живота, когда Чжань оказывается рядом. А этого не было уже слишком давно. Сяо Чжань говорит, что это не показатель. Что это глупо и пройдет. Важно не щекочущее чувство и эйфория, которая затапливает Ибо и дурманит его мозги, а чтобы было спокойно и хорошо. Чжань говорит, что он ещё найдёт такого человека. Ван Ибо ебал это мнение в рот, точно так же, как собирался провернуть это буквально с Чжанем, потому что последний выглядит безмерно охренительно, когда втягивает щеки и причмокивает. В мечтах, конечно. В мечтах Ван Ибо перед сном. Дело вообще не в этом. У них ничего не было, кроме случайного приступа эксгибиционизма: Сяо Чжань однажды не очень вовремя зашел в его трейлер. Но Ибо это не остановило, а Чжань почему-то закрыл за собой дверь, оставшись внутри. Он подарил ему всего один поцелуй, и тот в волосы, словно Ибо проделал какую-то невхерственно тяжелую работу, и его гэгэ поощрил старания. Лучше бы хотя бы вслух что-то добавил. «Хорошая работа, лао Ван». «Ты красиво кончил, Бо-ди». «Мне понравилось, Ибо». Ван Ибо дрочил тогда под голосовое сообщение Сяо Чжаня, где тот рассуждает о поворотных моментах в становлении характера Лань Ванцзи. Ибо, в принципе, было всё равно, что именно говорил тот голос, хоть скороговорки. Главное — чтобы конкретно для него и чтобы долго. Ибо никак не стеснялся того факта, что Чжань видел и что ему это явно понравилось. Он даже мог подкалывать этим и преуспел. Их отношения, извечное на грани, с огромным количеством сублимации через глупые игры и драки, должны были прийти к логической кульминации. Ибо очень этого хотел и боялся одновременно. Ведь после любой кульминации идёт развязка и спад, а это его не устраивало. Возможно, по этой причине он и не пытался воспротивиться куче всякой хрени, которую Чжань вносил в их отношения. Периоды игнорирования, затем разговоры по душам, потом снова его вечные отступления от темы, игры в прятки, неожиданные подарки после этого или масштабные проявления заботы, которые Ибо даже от собственных родителей никогда не получал в таком размере и с такой отдачей. Иногда Ибо чувствовал себя глупым щенком, но его это не обижало. Он знал, что Чжань без него жить не может, как знает, что танцевать без разминки — хреновая затея. Ибо допивает дрянной кофе и сминает стаканчик, затем тупит у мусорных баков в конце павильона. Стаканчик из бумаги, но его ободок пластмассовый. Повтыкав на баки ещё минуту, он принимается отдирать пластмассовое кольцо, чтобы кинуть его в бак сородичей, в то время как бумажный остаток отправляется в синий контейнер. Хоть что-то сегодня он точно сделал правильно. Ван Ибо не записывает голосовые сообщения три дня подряд, надеясь, что Чжань найдет свой театральный дзен, ведь он искренне хочет, чтобы тот преуспел. Но на четвертые сутки у него начинается ломка. Он открывает сообщения, находит дату, когда они виделись в последний раз, переходит в календарь и считает дни вручную. Выходит около четырех месяцев и семи дней. Ван Ибо думает, что с него хватит. Внутри Национального центра исполнительных искусств есть три воздушных коридора. Они соединяют основные залы комплекса: оперный, театральный и концертный. Ван Ибо не совсем улавливает, почему труппа Сяо Чжаня (ох ты ж господи, кто бы мог подумать) репетирует здесь по средам, хоть сама постановка заявлена в артхаусном театре далеко не в такой близости к площади Тяньаньмэнь. Из всего, что Ибо смог найти в сети, он уловил, что пьеса обещает быть спорной, как и её ведущий актер. Ажиотаж страшный, билеты забронированы и раскуплены до того, как даже была объявлена точная дата премьеры. Ибо идет по одному из коридоров, посматривая в панорамные окна, всасывает чай с шариками тапиоки, оценивая вид на искусственное озеро. Оно не замерзает и всегда чистое, окружает весь комплекс после зеленой полосы огромного сквера, а все входы в центр существуют только под землей. Футуристическое здание. Почему-то Ибо думает о том, что оно очень подходит Чжаню. Они похожи. Это нечто безумно красивое, не похожее ни на что другое, с кучей скрытых помещений и лабиринтами подземных и подводных коридоров, громадной библиотекой и парой кафе, и каждый сантиметр пропитан жаждой искусства вместе с грамотным балансом акустики и архитектурных решений. Ван Ибо читал, что это был проект французского архитектора. Он думает блеснуть перед Чжань-гэ этим знанием, так, при случае, хоть тот наверняка знает куда больше. Навстречу идет пара человек, Ибо натягивает маску с подбородка до глаз и не смотрит на них. Они обсуждают что-то про декорации и упоминают имя режиссера. Теперь Ибо уверен, что идет в нужном направлении. Когда он входит в зал, там всего человек пять. Они кажутся мелкими мошками посреди этой громады. Ибо проходит между рядов и садится на отшибе, но в середине, ближе к эвакуационным выходам. Сяо Чжань на сцене. Режиссер ниже его на голову, тянет шею, поправляет очки и говорит что-то. Ибо плохо слышно. Он смотрит, как Чжань кивает пару раз, выдает свое извечное «да-да-да», затем мычит задумчиво и что-то уточняет. Ибо стягивает маску пониже, чтобы присосаться к трубочке. Он уходит в свои мысли глубоко, впитывая каждое движение Чжаня на сцене, хоть тот, по сути, только переминается с ноги на ногу, заложив руки за спину. В какой-то момент раздается характерное сёрбанье и шум всасывания, когда в стаканчике больше воздуха, чем жижи. Ибо даже не понимает, что это он виновник этого звука, пока режиссер и ещё пара человек со сцены не начинают смотреть прямо на него, а последним от своего листка отвлекается Чжань, вскинув голову. Это похоже на выстрел в лоб. Ибо извиняется несколько раз подряд. Режиссер явно недоволен положением дел и «чужаком», открывает рот, но Чжань успевает первым. Он говорит «это ко мне, простите, пожалуйста». Ван Ибо улыбается. Ван Ибо знает, что Чжань тщательно пытается скрыть раздражение и легкий гнев. У Ван Ибо снова щекотка по низу живота и слишком много буйных мыслей в голове. — Какого хрена ты делаешь? Туалет Национального центра исполнительных искусств впечатляет. Масштабами, гранитным полом и линией зеркал во всю стену за раковинами. Чжань моет руки и следит за ним через отражение. Ибо проверяет кабинки. Их тут более двадцати, кажется, у него скоро нога заболит открывать дверцы. Он толкает их носком, коротко смотрит на навороченный дизайн унитазов, проходит к следующей. — Проверяю, одни ли мы в этом чудном местечке. — Сейчас восемь вечера, тут никого нет, кроме нашей труппы. И я не об этом спрашиваю. Что ты делаешь? У тебя съемки, ты должен быть… — Никому я ничего не должен. — Не выпендривайся, это ни к чему. Ибо усмехается, толкая последнюю дверцу. Ничего. Чистота и красота. Он оборачивается, чтобы улыбнуться Чжаню. Тот стоит, опираясь поясницей о мрамор столешницы, сложил руки на груди и спокойно смотрит в ответ. Ибо подходит ближе и заводит руки за спину. — Ты не поздравил меня с днем рождения. Чжань опускает взгляд, чтобы выдохнуть что-то матерное, и отворачивается, почесав свой нос. Привычка Вэй Ина, которая так плотно въелась в него, что осталось лишь смириться с её наличием до конца жизни. Хоть, если бы Чжань действительно захотел, он бы отучился с той же легкостью, с какой принял её для себя. — Я хотел записать для тебя сообщение сегодня, когда вернулся бы домой. Но раз ты тут, долбанутый ты ребёнок, то окей. С днем рождения, Бо-ди. Свети так же ярко, береги свое здоровье и наслаждайся жизнью. Доволен? — Нет. Это «нет» спокойное, самое обычное. Только почему-то Чжаня словно изнутри кипятком обдали. Он возвращается взглядом к Ибо, склонив голову набок. Тот стал ещё ближе. Коварное, планомерное наступление в действии. Теперь Чжаню немного смешно. — Слушай. Если ты так хочешь чего-то вроде отсоса в моем исполнении, окей. Если для тебя это закроет гештальт, то я согласен. Хрен с тобой. Ни тебе, ни мне не выгодно топить друг друга, а раз у тебя так крыша поехала, я тебе помогу. Ван Ибо зеркалит его позу, склонив голову точно так же. Он молчит достаточно долго, но затем начинает тихо: — Твой любимый писатель Лю Цысинь, но не из-за трилогии, а из-за «Шаровой молнии». Ты любишь заучивать стихи на английском, лирику на корейском, и в обоих случаях не понимаешь большую часть слов, но стараешься говорить их максимально четко. Ты любишь карамельный попкорн, как какая-нибудь девчонка, но, в принципе, в тебе много от «какой-нибудь» девчонки, и ты этого не стесняешься. С ума сходишь по шоколадным батончикам и вредной жрачке, но умеешь себя контролировать так, что кровь в жилах стынет. Ты поешь диснеевские арии к месту и не очень, особенно часто, когда нервничаешь или смущен. Ты начинаешь петь, постоянно-постоянно-постоянно. Тебе так легко было стать Вэй Ином, потому что ты во многом как этот придурок, но ты убеждал себя, что это всё роль, и вхождение в неё — просто повезло и надо от него отстраниться, чтобы всё встало на свои места. А может быть, он просто дал тебе смелость быть тем, кто ты есть? Может быть, он наконец-то тебя «распутал», но ты всё усложняешь? — Сколько ты берешь в час, мистер психотерапевт? Ван Ибо делает ещё один шаг, ему приходится чуть вскинуть голову, но не так критично, как большинству в окружении Чжаня. Он пропускает вопрос мимо ушей, точно так же как и тот факт, что Чжань пытается защититься и свести всё к банальному физическому влечению. Ибо не отрицает факт его наличия, но он также не отрицает в себе то, что это не самое главное. Вообще не главное. — Чжань-гэ. Ты ведь любишь определенность, тебе с ней легче, да? Так скажи мне. Кто я для тебя? — Наглый придурок и бывший коллега. — Неверно. — Приятель-психопат с обсессией? — Обсессия? — Навязчивые и непроизвольные мысли, одержимость, вообще, это синдром… — Понятно-понятно, заткнись. Ещё одна попытка? Сяо Чжань смотрит и молчит. Ибо подбирается совсем близко. Между их губами всего сантиметр жалкого пространства. Ибо видит кромку линз в этих глазах и то, что у начала брови Чжаня есть легкое покраснение. Он думает о том, что хочет видеть каждый день, как Чжань снимает хреновы линзы перед сном, прежде чем лечь в постель, и он хочет знать, когда и где появляются царапины, синяки и какие-то отметины на этом теле. Хочет знать, что у того в холодильнике, что именно он поёт в душе, как долго чистит зубы и какой на вкус его член. Ладно, все снова скатилось к физическому под конец, но это потому что Ибо сейчас вжимается бедрами в чужие. Как всё это донести? Вибрация телефона в кармане Чжаня кажется оглушающей. Ибо шепчет «только попробуй». Они смотрят друг на друга, пока айфон не затихает в кармане брюк. Чжань закрывает глаза и выдыхает, что он устал. Ибо устраивает ладони на его шее, гладит по линии подбородка большими пальцами с обеих сторон, затем подается ближе и коротко целует губы. Ван Ибо говорит «поехали домой». Лучшая конспирация — никому и ничего не сказать. Официально Ван Ибо все ещё был в Чанша. Под его отелем дежурили фанаты, охрана вела себя точно так же, как и всегда. Только Бинвэнь был в курсе происходящего и дежурил на почтительном расстоянии, а сейчас и вовсе торчал в машине под домом Сяо Чжаня. Громадный жилой комплекс с тремя кольцами охраны и пропускной системой. Возможно, стоило выбрать работу консьержем где-то в подобном месте, менее хлопотно. С другой стороны — безмерно нудно. А вот с Ван Ибо не соскучишься. Правда, если бы не провокации последних месяцев и VIP проходы в аэропортах, ничего бы не вышло. Но сейчас боги все ещё на стороне мальчишки. Сяо Чжань заваривает зеленый чай в пузатом чайнике. Листья набухают и разворачиваются за прозрачными стенками. Ибо обнимает его со спины и целует ближе к шее. Чжань закрывает глаза. С его языка должно сорваться «нет». На это множество причин. Но есть всего лишь одна, из-за которой он молчит, подставляясь под поцелуи. И она перечеркивает все остальные. Чай забыт, они начинают целоваться, и это без каких-либо вербальных прелюдий. Слова кажутся забытым и ненужным способом общения, когда есть касания и взгляды, возможность ощущать тепло кожи под пальцами и мокрый жар рта. Ибо расстегивает его рубашку, Чжань разбирается с пуговицами джинс, стягивает их с чужих бедер. Ван Ибо усмехается у губ, переступая через одежду. Он отстраняется, чтобы стянуть с себя худи. Чжань говорит «спальня». Ибо кивает и берёт его за руку. Ему совсем немного страшно, потому что после этого, быть может, Чжань решит отдалиться? Совсем? «Закроет гештальт»? Но Ибо больше не может. Он не умеет хорошо изъясняться словами в своих чувствах, ему легче, может, и не очень умело в начале, заласкать Чжаня до потери пульса, чтобы до того наконец-то дошло. Мир не рушится, когда Ибо обхватывает его член ладонью, продолжая выцеловывать шею, спускается к груди, прихватывая сосок губами. Мир остается прежним, когда Ибо опускается ртом на плоть, позволяя головке упереться в заднюю стенку глотки, пока пальцы нежно обходятся с мошонкой, немного оттягивая и перекатывая. Мир на грани взрыва, когда Ибо втягивает щеки и принимается энергично сосать, утыкаясь носом в жесткие завитки волос, демонстративно и шумно вдыхая носом. Мир близок к истерике, когда Ибо отстраняется, чтобы начать вылизывать внутреннюю сторону бедра, обходясь с членом Чжаня показательно наплевательски, подрачивая лениво и отвратительно, просто отвратительно медленно. Чжань все равно старается толкнуться в ладонь, у него горит все тело, болью расцветают засосы и ноют соски, по которым Ибо снова проходится языком и кромкой зубов, нависая над ним. Чжань хочет что-то сделать, но он устал, он истомлен, он хочет кончить. Физическая близость — редкий подарок в его жизни, но кроме этого, дело не в ней, а в том, что это Ибо. Чжань неожиданно для самого себя выдыхает, хрипло постанывая под конец: «Я хотел, чтобы ты трахнул меня, как только услышал твой голос». Ван Ибо думает «блядь». Ван Ибо шепчет с восхищением «ну и мудак же ты». Он осознает, что они просрали считай три года, если уже не больше, потратив это время на танцы с бубнами вокруг друг друга, правил приличия, медиа, агентств и кучи совершенно неважной херни. Низкое рычание рождается где-то у солнечного сплетения, вытекает вибрацией на ухо Чжаня, когда Ибо трётся о него. Плоть задевает плоть, Чжань опускает ладонь и обхватывает оба члена, размазывает смазку, прихватывая свободной рукой Ибо за шею, чтобы тот если и рычал, то в его рот. У Ибо гладкий, горячий и жадный язык. Мокрое вылизывание заканчивается слюной на подбородках, Чжань ведёт языком по чужой щеке, повинуясь странному порыву. Он доходит до уха, целует под ним, пока Ибо снова вгрызается в его шею. У них нет опыта и особых знаний, чтобы переступить границы окончательно этой ночью. Чжань не против, просто хотел бы лучше подготовиться, но почему-то от осознания, что Ибо не пытается спровоцировать именно «это», становится тепло и смешно одновременно. Чжань улыбается у губ Ибо, когда те возвращаются к его рту. Кончать от взаимной дрочки и банального трения друг о друга кажется довольно животным и сладко-грязным. Сяо Чжань шепчет, что ему нравится. Ибо выдает «ещё бы». Под утро он решается уточнить: — Чжань-гэ… ты ведь… слышал мой голос в первый раз… во время Day Day Up. До всего. Ещё тогда? Сяо Чжань на грани сна и яви, он задается вопросом, как у Ибо ещё есть энергия на то, чтобы выговаривать слова вслух. Чжань усмехается краем рта, медлит с ответом, но затем шепчет: — Звукорежиссеры… что-то напутали. В моем мониторе… в наушнике… первые десять минут до старта был только твой голос. Ты… у тебя была привычка бубнить под нос, может, сейчас есть… Я не мог никак сопоставить твой голос и лицо, вертел головой, слушал. Ты сказал, что «парень в розовой джинсовке забавный». А потом много раз говорил «Чжань-Чжань», чтобы запомнить моё имя. Не думаю, что я прям осознал в тот момент, почему меня это так взволновало, и ты, откровенно говоря… ты был милым ребёнком, да? Но потом я услышал тебя «впервые» во второй раз. В первый день съемок. Ты уже был… совсем другим, но вроде и таким же. Я обо что-то споткнулся, ты придержал меня за локоть и сказал «Чжань-гэ». Наверное, хотел добавить, чтобы я был осторожнее, но твоя супер-угрюмая физиономия в тот момент… это не помешало мне… получить тахикардию. Ты сказал мне это прям в ухо. И потом ещё много раз этим пользовался. Ван Ибо молчит. Чжань почти что засыпает, устроившись удобнее — нога Ибо закинута поверх его бедер, по ней хорошо гладить, добираясь до ягодицы. Он оставляет ладонь ближе к пояснице. Очень целомудренно и так по-чжаневски. Ван Ибо фыркает и хрипло шепчет, целуя его в плечо: — Я так и знал, Чжань-гэ. Так и знал. Спи. Ван Ибо не стоит следовать его примеру. У него самолет через четыре часа. Через сорок минут он выбирается из постели, зацеловав напоследок щеку Чжаня. Он оставляет ему новое голосовое сообщение, спускаясь к машине. «Чжань-гэ. Мне нужно вербальное подтверждение твоего согласия на романтические отношения со мной, в которые ты вступил, как только услышал мой голос. Хватит короткого «да» и согласия на хот-пот с пивом. Где-то в октябре, идёт? И удачи на премьере. Я хотел бы быть в первом ряду, но vip-место в твоей голове и сердце меня вполне устраивает». Входящее сообщение от: упрямый гэгэ «… Да, Ибо. Хорошо. В октябре. Может, числа пятого, да? И ещё раз с днем рождения».