Вместо горькой пилюли

      Звон огромной и совершенно безвкусной, на мой взгляд, люстры, до сих пор отдается в пищеводе болезненным и противным звоном этих мелких украшений, свалившихся на мою голову неописуемой тяжестью. Но, стоит признать, удушливые объятия мисс Очарование-самого-скучного-вечера в один миг подарили мне отличное обезболивающее средство. От вызова спасателей на белой машине меня не спасли красноречивые споры, богатые разнообразными эпитетами-ругательствами на шведском языке, но мне поистине легче стало переносить поездку в машине скорой помощи с включенными эполетами (никогда не знал значения данного слова, но пускай сейчас оно будет кстати — этой ночью я способен засунуть свое «смердящее занудство», о котором мне так часто напоминает Агата, куда-то на задворки своего сознания).       Суетливая и до кома в горле сутулая медсестра в соответствующей униформе, но с плетеным браслетом на полном запястье, спрашивает, не двоится ли у меня перед глазами. В третий раз, Миранда. Неужели так сложно запомнить простое «нет»? Или мне стоит повторить уже не на английском, а на португальском?       Я же как-то уяснил приторно малиновый вкус помады Агаты.       Ее гибкое тело, плавящееся в моих руках.       Желание, что она никогда не умела скрывать.       В момент особого возбуждения Агата всегда (на моем счету это уже шестой случай и совершенно точно не последний) закусывает нижнюю губу, забавно показывая передние зубы. В первый раз, когда я заметил это, — в темной портьере — случайно вспомнил слова матери о том, что жену стоит подбирать по здоровью, в том числе, челюстно-лицевому. Во второй раз разговор с Оливией всплыл в голове в день падения (не с небес, к счастью) маленькой мисс Харрис из раздвижной стены прямо в мою ласково нагретую постель. Синяк на ягодице после подстроенного падения в колодец. Кому она продала душу?       Сейчас из слов моей многоуважаемой mamma* крутится лишь часть про жену. Глупо, необдуманно и смущающе. Но ведь не бегу за кольцом: максимум — за алеющими от моих намеков щеками прекрасной Агаты Харрис, успевшей привязаться ко мне за неделю. Не соврать самому себе: я тоже растворился в ней без остатка.       Как жаль, что не могу остаться в мире Грез и утопии — за плечо, облаченное, к слову, в довольно дорогой смокинг, с силой трясут.       — Мистер Нильсен, вы слышите меня? — Миранда, поработай над голосовыми связками. Для своих двадцати семи ты звучишь на двенадцать. И это неприкрытый милой улыбкой сарказм, коим был удостоен лишь горячо обожаемый малыш Сэмми. Собственно, это всё, что у меня остаётся в этой до умопомрачения паршивой ситуации.       — К счастью или сожалению, отчетливо. Могу собираться домой?       Резво спрыгиваю с высокого кузова личной кареты, и тем самым выбиваю из медсестры короткий раздраженный вздох. Вокруг и вправду все покачивается, но моя походка остается твердой и уверенной. Будто я прогуливаюсь по Уолл-стрит, а не прилегающей к госпиталю территории.       — Помню-помню, сначала меня еще несколько раз спросят о самочувствии, надавят на место, где болит, а только потом оценят шутки. Не стоит так злиться, я все понял.       — Значит, вам все-таки больно? — победно поднимает бровь, идя со мной вровень до стеклянных крутящихся дверей. В Йорке больницы были поуютнее, кстати.       — Да, вы совершенно правы, Миранда, — парирую, изображая будничный тон, а сам радуюсь очередному мелкому выигрышу, — меня терзают муки любви. Есть лекарства от них?       Иногда полезно посмеяться хотя бы для того, чтобы не расплакаться*.       — Ромео, лучше замолкни. — Стараясь говорить со мной наравне, неожиданно для работницы заведения подобного плана, продолжает: — Не успеешь опомниться, как по-настоящему повстречаешься с самым настоящим драматизатором.       Так и знал: мое высочество собираются отравить. Прискорбно — столько умных неозвученных мыслей.

***

      Сложившаяся тишина и одиночество быстро наскучивают. Едкий аромат хлорки бьет по слизистой носа, заставляя откашливаться каждые несколько минут.Кажется, что время идет совсем медленно, но на самом деле, я нахожусь в палате уже около двух часов.       Получив ободряющий прогноз и рассказ о своей трудной учебе от усатого доктора Джонсона, я был заточен в госпитале на целую ночь. «Нам стоит понаблюдать за вами, Александр, — покачивал он своей головой с проплешиной, — не могу предугадать, останетесь ли вы в здравии до утра. Выпейте кофе». Сжав в тот момент кулаки, я решил, что перечить человеку с двадцатилетним стажем работы — не лучшая идея. Латте в автомате оказался омерзительным.       Отчаявшись, но будучи бодрым, я уже было хотел совершить увлекательную прогулку по коридорам, отполированным от всех микробов мира, как вибрация на гладкой столешнице, примыкающей к кровати, изменила мои грандиозные планы.

Я выезжаю. Купить что-нибудь? В какой ты палате? от: Клеопатра

      Мило. Помедлив, и, честно, специально улыбаясь, отвечаю ей, переживая насчет того, что теперь почти профессиональный детектив уловит всю смешанную гамму моих эмоций:

Я бы не отказался от бутылки красного полусладкого. 206.

Очень остроумно для твоего положения. Я взяла детское питание. Надеюсь, ты любишь тыкву. от: Клеопатра

Терпеть не могу.

      Кому в здравом уме вообще нравится это оранжевое пюре, сдобренное заменителем сахара? Кроме чудесатой мисс Харрис, естественно.       Последнее послание Агата игнорирует. Благодарность за спасение? Увольте.       На душе, правда, отчего-то тепло, а в пальцах колет от мучительного ожидания.       Мне остается прибавить к чувствам бабочек в животе и стану как та блондинистая школьница из норвежского сериала про любовные драмы. Откуда я вообще знаю про сюжет — говорить не стоит.       Однако мне не приходится долго мерить комнату кругами, обдумывая, зачем Агата вообще навещает меня во время отдыха после «самой важной встречи за всю короткую жизнь», — стук в дверь вырывает из оцепенения, а ворвавшаяся в мое личное пространство гостья — приземляет.       Замерзшие руки на своих плечах и несколько влажных поцелуев в скулу от девушки я замечаю раньше, чем ее покрасневшее от слез лицо.       Неужели из-за меня?       — Спасибо, — выдыхает мне в шею, и я перестаю сомневаться в прошлом предположении.       Агата трется об меня носом, пока притягиваю ее ближе, стараясь поместить аккурат меж ребер. Насколько могу рассмотреть, пышное и очаровательное платье она успела заменить на спортивные штаны и свободную футболку. Впервые вижу на ней одежду, не подходящую под описание «официальной». И Агате идет. Дьявольски.       Позволяю себе дотронуться до острого подбородка, ненавязчиво подняв его вверх. Коротко целую, не настаивая. Харрис с небывалой нежностью отвечает, но я прерываюсь — голова кругом не по вине моего запоминающегося подвига.       — Я так волновалась! — отходит, ставя пакеты к окну, и нервным движением смахивает с повешенного на стул пиджака невидимую пыль.       В моем наряде было неудобно и жарко. Но сейчас я рад, что не облачился в любезно мне предоставленную ночную сорочку. Хотя, признаться, мне понравились мелкие цветки на розовом фоне.       — Не стоило, лилла каттен, — сажусь на жесткий матрас и хлопаю по простыне рядом, приглашая присоединиться, — просто испуг.       — Но ты… сделал это для меня? — срыв в голосе. Как жаль слышать такое из ее уст.       — Как помнишь, я уйду вторым, — без запинки. Правда.       Агата всхлипывает, и, благодарно смотря, кладет голову мне на грудь. Успеваю смахнуть быструю слезу до того, как она дойдет до середины нежной щеки.       Пытаюсь развеселить ее, только бы не являться причиной грусти. Выходит откровенно плохо, но смех быстро наполняет палату.       Мне впервые не хочется прервать человека, рассказывающего одну и ту же историю в третий раз. Да, в институте ты и впрямь веселишься, мин кэрра. Даже я не отважился бы попробовать косяк от парня, которого не знаю.       Мне непонятно, как Агата может сочетать в себе все это.       Также, как и ей непонятен привычный отдых моего окружения: охота (в ней, правда, не участвую), балы по типу сегодняшнего и вечеринки с местными знаменитостями, не всегда заканчивающиеся на положительной ноте. Помимо всего прочего, Агата дополнительно узнает, сколько алкоголя нужно, чтобы я упал ей под ноги и начал рассказывать, как мне осточертел семейный бизнес.       Далее обсуждение плавно перетекает к классической литературе, романтике и планам на будущее. Их решено отложить. От такой серьезности начинается мигрень.       Не замечаю, как за нашей беседой и поцелуями проходит довольно большой промежуток времени. А когда вспоминаю, что ехать в отель Агате придется одной, невпопад нашей теме предлагаю вызвать такси. Только она почему-то отказывается.       — Ведь сейчас тебе лучше, так? — лукавая ухмылка, торопливый взгляд.       Подозревая что-то, неспешно киваю.       — Тогда я задержусь.       Удивленно смотрю на Агату — глаза в глаза до потери пульса. Как много озорных огней я вижу в ее проникновенных зеленых радужках. Она же хитро улыбается, соскальзывает с покрывала на холодный линолеумный пол с имитацией серого песка, и быстрым движением заплетает светлые волосы в высокий хвост. Бесцеремонно, под мой немой вопрос, забирает от меня подушку и кладет ее под колени.       Жар приливает к вискам. Слышу застрявшее в глотке сердце.       Слишком необычно, чтобы быть правдой.       Вспоминаю, что щеколда не задвинута, и мне так не хочется рушить момент, что я решаюсь на отчаянный шаг — оставить все, как есть. И когда ладонь Агаты аккуратно сжимается на бедре, понимаю правильность своего решения. Совсем не стесняется. Лишь забавно закусывает губу.       Она, играясь, гладит ноги, ведя тонкими пальцами выше, совсем легко скользя по ткани брюк. Тихий вздох срывается с языка одновременно с тем, как Агата, даже не расстегнув ремень, дотрагивается костяшками до налившегося кровью члена. Ощущения заметно приглушены, но оттого не менее приятны. Понаблюдав за реакцией, она набирается храбрости для продолжения. Проводит губами по ткани и чуть прикусывает зубами. Воображение сжигает изнутри, воспоминания о прошлой близости распаляют.       Неописуемо сексуальна передо мной с неидеальной прической и отсутствием макияжа.       Кажется, теряю рассудок. Не время и не место. Я должен остановить Агату, уже приступившей к спуску брюк и белья. Но не делаю этого, потому что… потому что перед глазами плывут черные точки.       Влажное касание языка к головке, и рваный выдох проносится почти незаметно в тишине палаты. Едва дотрагиваясь, Харрис делает несколько круговых движений. Ощущение, что словно перышком щекочут самый чувствительный участок моего тела, вынуждает прикусить внутреннюю сторону щек, дабы весь медперсонал не сбежался на мой громкий стон.       Исцеляет намного лучше любой горькой пилюли.       Агата скользит ртом по всей длине члена, редко останавливаясь для короткой передышки. Ласкает синие венки. Играет с уздечкой, пропуская через меня импульсы тока. Она берет почти до середины, и я быстро прихожу к пику напряжения. Нравится ли ей иметь надо мной контроль? Безусловно. Нравится ли мне подчиняться ее правилам? Без сомнений.       Не контролирую, как уже начинаю помогать девушке доводить меня до оргазма, нетерпеливо толкаясь в небо. Натягиваю хвост правой рукой, чуть потянув в сторону, стараясь не доводить до боли.       С каждой секундой темп становится быстрее.       Совсем скоро чувствую судорогу в каждом миллиметре тела и горячую вязкую жидкость, заполняющую щеки Агаты. Откидываю голову назад, не приходя в себя, пока Харрис заканчивает слизывать последние капли.       — Фан, это…       Пытаюсь привлечь к себе, потянувшись к талии, но она старательно отводит мои руки в сторону.       — Нет-нет, — энергичные кивки головой, — тебе правда стоит отдохнуть, min riddare*.       — Ты быстро учишься, — притягиваю, аккуратно кладя нас обоих на койку. — Только английский акцент портит все впечатление.       На самом деле, я готов вечно слушать шведский в ее исполнении. Пусть хоть перечисляет кухонную утварь — плевать. Так красиво и эротично.       Получаю неожиданно сильный удар в плечо, а сразу после — поцелуй в шею.       Улыбаюсь.       Как Агате удается быть… такой?       Не буду думать об этом сейчас; подумаю об этом завтра.       А пока светлые пряди падают мне на лицо, и благодаря этому я держусь.