Getting closer

      «Всё сложно.»       Думает Чимин, когда дверь за Хосоком захлопывается. Его душит раздражение, такое густое, что им можно задохнуться. Насмерть. Прямо здесь, на исцарапанном от бессчетного числа практик паркете.       Электронные часы показывают 2:46. До подъема и старта утреннего расписания остается чуть больше четырех часов. И все они будут отравлены. Из-за одного конкретного человека. Чимин подтягивает к себе ноги и зарывается пальцами в вымокшие от пота волосы.       С утра ему предстоит быть милым, понимающим и заботливым айдолом Чимином, так позвольте ему ненавидеть хотя бы сейчас.       «Это, блять, ебаный пиздец.»       Думает Хосок, едва удерживая желание захлопнуть дверь настолько сильно, чтобы она вылетела из петель. Если она при этом пришибёт и без того ушибленного на всю голову Чимина — тем легче.       Сука. Скулу саднит и Хосок морщится, представляя, каким взглядом на него будут смотреть на него нуны-визажистки. Самое время выдумать очередную историю о неудачной встрече с дверным косяком, в которую никто не поверит.       Злость исчезает так же быстро, как и накатила, оставляя после себя только тянущую усталость и глухое раздражение. Его лишь увеличивает тот факт, что за дверью зала для практик тихо. Хосок осторожно опирается спиной на холодную пластиковую поверхность, и думает, как они до этого докатились.       Иногда казалось, что он не выдержит. Адские нагрузки, минимум психологической поддержки, непомерные требования, отсутствие личного пространства — совсем не та жизнь, о которой Хосок мечтал. Сложный процесс притирки друг к другу: ещё бы, в одной-то комнате на семерых молодых парней. С кем-то отношения склеились быстрее, с кем-то медленнее. С Чимином — сложнее некуда.       Они просто столкнулись с одними и теми же проблемами. Танцоры, которым пришлось осваивать новые навыки, постоянно критично сравнивая себя с теми, кто опытнее их. Это могло бы сделать их ближе друг к другу: тот факт, что кто-то проходит через то же самое, что и ты, вроде как должен поддерживать.       Что ж, они стали… ближе. Дают мотивацию друг другу. В каком-то роде.       Жгучая ненависть — вот что толкает их вперёд. Между ним и Чимином шипастая искрящаяся ненависть с самого первого дня. Она, сплетаясь в клубок со страстью к танцу, с желанием доказать свои способности и болезненным перфекционизмом, заставляет их обоих проводить изнуряющие часы в зале для практик.       Уже какой год подряд вынуждает их критично искать друг в друге хотя бы малейшие недостатки, чтобы доказать собственное превосходство. Она множится ещё больше, когда этих недостатков, сука, не находится.       Без шуток, Хосок в глубине души сам поражается тому, как его вымораживает идеальность Чимина. Его движения всегда такие выверенные, такие легкие и изящные, будто это абсолютно ничего ему не стоит. То, как он подаёт себя на сцене, то, как превосходно справляется с самыми сложными элементами — это просто невыносимо. Он человек вообще? Чтобы порхать на сцене так, как это делает Чимин — в их-то адски неудобных шмотках! — нужно быть, по меньшей мере, феей или вроде того. Хосок каждый раз думает, что вот сейчас зависть наконец-то выест его изнутри полностью и тогда его перестанет мучить так сильно, но этого никогда не происходит. Каждый раз он видит в танце Чимина какую-то новую идеальную деталь и ненавидит это всей душой.       Чимин в курсе. Только той части, что про ненависть, разумеется — не настолько Хосок идиот, чтобы признаваться объекту ненависти в своей чернейшей зависти. Та часть, что про ненависть, у них взаимна.

***

      Минут через двадцать Чимин сдаётся. Корит себя, ненавидит снова, излишне резко поднимается на ноги и плотно сжимает губы, не давая болезненному вздоху вырваться из груди. Тело ноет, мышцы сводит болью. Если бы он всё сделал, как следует — завершил дополнительные прогоны хореографии и сделал бы растяжку — этого бы не было. Сам виноват, что впустую потратил время на сидение на полу.       Он наскоро переодевается, думая, успеет ли принять душ в общаге, накидывает куртку, берет в руки сумку и шагает к выходу. Толкает дверь, и та отзывается глухим стуком и сдавленным матом.       В полутемном коридоре — Хосок.       Хуже всего то, что Чимин почти не удивлён. Он мажет по Хосоку усталым взглядом — нет никаких моральных сил даже не злость. Хочется в кровать, под одеяло, накрыться с головой и чтобы никто не трогал ближайшую вечность.       — Что ты тут забыл? — спрашивает Чимин, когда они уже слишком долго стоят друг напротив друга. Хосок пожимает плечами. Чимин замечает след на его скуле и морщится — наверняка завтра им придётся выслушивать от лидера, который никогда не верит в кривые хосоковы оправдания.       — Устал, решил отдохнуть.       — Ты нихуя не делал, отчего бы устать? — огрызается Чимин.       — Ты тоже, — парирует Хосок и добавляет, — Не слышал что-то музыки из зала.       Чимин снова хочет его ударить. Хорошо, что слишком устал.       — Поехали домой, — спокойно говорит Хосок, — Я довезу.       Они молча идут к парковке. Чимин забирается в кресло рядом с водительским и откидывается на спинку, прикрывая глаза и наблюдая за тем, как Хосок заводит двигатель и выезжает на улицу.       Как его это всё раздражает. Хосок. Целиком и полностью, от идиотской улыбки до умения выглядеть хорошо даже ведя машину после многочасовой практики хореографии. Будь за рулем Чимин, он встретился бы с первым же столбом.       Но хуже всего, конечно, то, как Хосок двигается, когда танцует. Мысль о танцующем Хосоке всегда преследует Чимина — остаётся где-то на краю сознания даже когда он тренирует вокал, даже когда спит — вообще всегда. Напоминает о том, что он может хоть переселиться в танцевальный зал, и всё равно никогда, никогда не будет даже близок к такой же точности в движениях. Для Хосока это настолько ествественно, что он, вероятно, и сам этого не замечает. А Чимин замечает. С самого первого дня их практики, когда увидел, как Хосок двигается.       Тогда Чимин пообещал себе, что будет тренироваться днями напролёт, но достигнет такого же уровня. Не учел только, что Хосок сам будет делать то же самое, становиться всё лучше и лучше, и угнаться за ним будет вовсе невозможно.       И, будто этого было мало, Хосок всегда пристально следил за Чимином. Так зло, будто ненавидел за что-то — позже Чимин понял, что хён и правда его ненавидит. Может, за то, что Чимин всё никак не мог стать так же хорош. Чимин платил Хосоку тем же, пусть и по причине абсолютно противоположной.       — Не спи, приехали, — вырывает его из сонной пелены хосоков голос и Чимин поднимает голову, отмечая знакомый торец их общежития. Надо же, вырубился. И правда, хорошо, что не он был за рулём.       Они выходят из машины, молча поднимаются в лифте, стараются не шуметь, входя в наполненную рассветной тишиной квартиру. В душ идут вместе, чтобы не тратить время и успеть ухватить хотя бы пару-тройку часов беспокойного сна. Предлагает Чимин, а Хосок не отказывается.       После горячего душа силы покидают окончательно, поэтому до своих кроватей они даже не доходят. Проснувшиеся мемберы находят их спящими вдвоём на узком диванчике.       Утром Чимин слышит осторожное обсуждение на кухне: «может, попустило их, наконец, успокоились?». Очень хочется зайти к шепчущимся хёнам и высказать всё, но он сдерживается. Уже утро, у них строгое расписание и несколько съемок. Не до того.

***

      Намджун не слепой. Он видит происходящее. Хуже всего — для него мысль примирить Хосока и Чимина это что-то сродни личному вызову. Он смог как-никак организовать всех их в слаженно работающую группу, смог разрулить проблемы, неизбежно возникавшие в жизни семерых парней, безмерно различных по характеру и привычкам. Он, черт побери, имел полное право собой гордиться.       Имел бы право. Если бы не Чимин и Хосок. Его абсолютная, не имеющая оправдания лидерская неудача.       Намджун просто не понимает, что ещё ему делать. Он придумывал всё менее убедительные отговорки для менеджеров, у которых тоже были глаза. Он злился. Он пытался говорить с ними: с Хосоком по отдельности, с Чимином по отдельности, с обоими вместе (худшая ошибка в его жизни). Но провал между ними двумя был глубже Марианской впадины и Намджун в глубине души боялся, что если будет вглядываться в этот провал слишком долго, то оступится и упадёт сам.       Он и так знает о них уже слишком много того, чего они не хотели бы. То, что оба поразительно изменяются на публике не секрет ни для кого из группы: всё-таки круглыми сутками вместе. Но, наверное, только Намджун и Джин-хён, к которому ему приходится всё чаще обращаться за советом, знают, какую глубокую дыру в них проела это странная вражда.       Одинаковые в сути своих чувств, они проявляют их по-разному. Злость Чимина колет шипами и внутрь, и наружу. Он изводит себя? Он изведёт и всех кругом. Оставит едкие комментарии о манере Намджуна двигаться (спасибо, а то сам-то он и не знает), заставит Чонгука прогонять одну и ту же связку; не выбирая выражений, выскажет мемберам всё, что думает об их способностях в исполнении хореографии. Но он же будет тем, кто останется тренировать с ними всё до победного, кто, если нужно, повторит ту самую сложную связку сотню раз, несмотря на то, что сам валится с ног.       Хосоковы шипы направлены только внутрь. Снаружи его ненависть — это водная гладь, отражающая небо настолько чётко, что легко можно забыть о том, что таится в глубине. Хосок будет изводить себя дополнительными часами практик, убеждаясь, что каждое его движение безошибочно, что он достаточно вынослив, чтобы не допустить ни одного лишнего вдоха. Но он довольно мягок с теми, кому танец дается сложнее. Молча и аккуратно поправит положение руки Юнги, когда заметит, что тот слишком далеко её отводит, даст Джину пару советов, предложит Тэхёну воды, видя, что тот почти падает от усталости. Он, в конце концов, вовремя оборвет очередную чиминову тираду, перенаправив его раздражение на себя. Но стоит только времени общей практики истечь, как Хосок отправится тренироваться сам, не задерживаясь в общем зале больше необходимого.       Слабая надежда на то, что это утро и мирно спящие рядом согрупники — знак начинающейся оттепели, рушится карточным домиком уже к обеду. Всё как всегда, если не хуже. О нет, к ним нет никаких претензий, пока они записывают интервью: Намджун даже завидует тому, насколько оптимистичен в своём интервью Хосок, и тому, как очаровательно умеет смеяться Чимин. Но во время записи хореографии напряжение ощутимо настолько, что стафф заставляет их переснять видео дополнительные несколько раз.       Это становится последней каплей для Намджуна. Когда расписание заканчивается, он, игнорируя предупреждающий взгляд Джина, подзывает Хосока и Чимина и спокойно говорит им, что сдаётся. С него хватит. Он перестаёт их покрывать — и пусть отвечают за себя сами.       Они не прислушиваются.       Зря.

***

      Чимин темнеет лицом, когда ему впервые устраивают полноценный, серьёзный разнос от менеджеров, но ссадины на лице Хосока появляться перестают.       Вопреки ожиданиям, Хосок не испытывает от этого радости. Ничего не испытывает, кроме смутного беспокойства, потому что, хоть они и перестают сцепляться физически, отношения, конечно, не теплеют. С драками было даже проще. Понятнее.       Оба начинают проводить за практиками ещё больше времени, жертвуя драгоценными часами сна. Хосоку прилетает свой собственный выговор от начальства, когда он, забывшись в зале, пропускает занятие по сценической речи.       «Лох», — фыркает Чимин без особых эмоций, когда узнаёт об этом.       «У нас 1:1», — отвечает Хосок.       После очередной затянувшейся практики Хосок снова отвозит их домой сам. Они молчат, как обычно. Они вообще мало разговаривают вне прицелов камер, потому что иначе не сцепиться становится почти нереально. Да и о чем говорить?       Сна нет ни в одном глазу. Хосок понимает, что устал настолько, что не уснет, даже если ляжет в кровать, и вместо этого идёт в гостиную. Падает на диван, хватает под руки подушку и, снизив громкость телевизора до минимума, начинает бездумно листать каналы.       Он залипает в пустоту, мысли текут неторопливо, и он не сразу замечает негромкие шаги за спиной. На низкий столик со стуком опускаются две чашки с чаем. Хосок слегка морщится: запах имбиря забивает ноздри.       — Чего припёрся? — спрашивает он.       — Не спится, — отвечает ему Чимин.       — Терпеть не могу имбирь.       — А я люблю. Полезно для иммунитета, захлопнись, — Чимин вытягивает из-за хосоковой спины плед, заворачивается в него и садится рядом. — Переключи, какое-то говно смотришь.       Хосоку хочется огрызнуться, но на экране и правда занудная муть, поэтому он щелкает каналы, пока не попадает на какой-то иностранный фильм. До самого рассвета они смотрят телевизор, не обмениваясь ни словом.       Мемберы удивляются уже меньше, обнаруживая их спящими в гостиной. Юнги сквозь зубы ругается на привычку разводить срач и относит на кухню две пустые чашки.

***

      Потом Чимин попадает в больницу. По-дебильному, от перегруза, как будто один он пашет, а остальные херней страдают. Это Хосок ему и говорит, когда все приходят навестить Чимина. В палате повисает неловкая тишина, а потом Хосок уходит, захлопывая дверь.       Вечером он так же захлопывает кухонную дверь. За ней остаётся Намджун, впервые в жизни не выбиравший выражений.       Всё идёт не так. Их тренировки идут в обычном режиме, только без Чимина. Кажется, об этом Хосок и мечтал? Просто заниматься своим делом, не оглядываясь на Чимина, не испытывая мучительной, унизительной злости за то, что тот настолько хорош. Так вот, не работает. Хосок то и дело ошибается, допускает такие глупые просчеты, что на окрик хореографа ему даже ответить нечем.       Не становится лучше и тогда, когда он вроде как берёт себя в руки. Вместо настоящего, живого Чимина, танцующего рядом, теперь его образ, ярко отпечатавшийся в памяти. А память Хосока, не жалея его, представляет танец Чимина ещё более идеальным, чем это в принципе возможно. И если Хосок и настоящему Чимину продувает раз за разом, что уж говорить про воображаемый образ?       Хосока хватает на два дня, а потом он приходит к Чимину. Он чувствует себя странно, когда Чимин очевидно не может скрыть своего удивления. Не ожидал, что Хосок к нему придёт?       Ну, Хосок вообще-то и сам не ожидал.       — Когда тебя выписывают? — интересуется он, прислоняясь к стене. В палате есть стулья, но Хосок совсем не хочет здесь задерживаться. Белые стены и больничный запах бесят его до пятен перед глазами, ассоциируясь со слабостью, болезнью и поражением. В общем, со словами, которые никак не могут быть связаны с Чимином.       — Послезавтра, — Чимин в хосокову сторону особо не смотрит, — ты мог спросить у наших, они в курсе.       Мог. Разумеется. Хосок впервые в жизни не находится сразу с ответом и это злит.       — Хотел убедиться, что ты не отлыниваешь, — кидает он, смазано прощается и уходит.

***

      Начинается полоса неудач — глупая и оттого обидная ещё больше. Тэхён простужается и сажает голос. У Чонгука какие-то проблемы дома и ему даже давали выходной, чтобы съездить к родителям; графики сдвигаются. У Юнги совсем плохи дела с музыкой, и он впервые в новейшей истории обращается к Хосоку за помощью. Они и приходящий к ним Намджун засиживаются до утра, ругаются, глушат кофе и энергетики литрами, и это никак не может закончиться хорошо.       Заканчивается тем, что две недели спустя Хосок на общей репетиции спотыкается, падает на ровном месте, получает очередной выговор от хореографа и наставление меньше отлынивать от танцев.       «Талант — это не всё. Талантливых у нас очередь за дверьми, даже получше тебя найдутся, — выговаривают ему, будто пятилетке, — Тут нужно ещё и пахать, если ты до сих пор не понял». Хосоку кажется, что от раздражения и стыда у него горят уши. Его отчитывают при всех; он видит, что Чимин смотрит на него через зеркало.       После завершения общей практики все начинают расползаться по своим делам. Хосок остаётся. Компанию ему составляют Чимин с Чонгуком: у младшего что-то не выходит, а Чимин, как же он заебал, не может не помочь. У Хосока вариантов немного, приходится гонять хореографию с ними. Усталость бьёт в виски молотом.       А, нет, это была дверь. Он даже не заметил, когда младшие ушли. Хосок включает музыку снова, неудачно поворачивается и болезненно охает, валясь на пол как мешок с рисом. Ногу простреливает острой болью. Дерьмо.       Становится в два раза хуже, когда дверь открывается снова. Чимин проходит в зал, осматривается; подхватывает забытую куртку. Замечает Хосока, останавливается. Кривится, и Хосок закатывает глаза. Спасибо, он и так в курсе, что выглядит даже хуже обычного.       Предпринимать очередную попытку встать при Чимине не хочется, поэтому Хосок делает вид, что отдыхает. Чимин не уходит.       — Вали уже, — не выдерживает Хосок. — Чего застыл?       — Только время зря теряешь, — отзывается Чимин едко, — Я думал, ты остался заниматься, а не прохлаждаться.       Слова попадают в цель, а Хосока слишком легко задеть. Он всё-таки встаёт, неудачно переносит вес на больную ногу и почти падает опять, успевая в последний момент удержаться на ногах. Отвратительно.       Они не разговаривают. О чем говорить? Чимин молча подходит, закидывает руку Хосока себе на плечо и помогает ему доковылять до дивана. Ищет среди хлама на столе аптечку. Наскоро бинтует тому ногу.       — У нас съемки хореографии послезавтра, — наконец говорит он, кидает на диван рядом с Хосоком упаковку обезболивающего и относит аптечку на место.       Хосока это бесит. Он и сам в курсе, что у них съемки. Его бесит, что Чимин даже не осуждает его, а просто констатирует факт. В Хосоке злости и раздражения — хватит на армию. Сейчас он был бы просто счастлив сцепиться с Чимином в очередном споре или драке, и пусть потом опять выслушивать менеджерские нотации. Но Чимин, сука, не дает никакого повода.       На диван падает бутылка воды; Хосок вздрагивает от неожиданности. Чимин мажет по нему равнодушным взглядом и отходит, поднося к уху телефон. Пока Хосок запивает горьковатые таблетки обезболивающего, он слушает, как Чимин говорит. Кажется, с Чонгуком. Кажется, спрашивает, не успел ли тот ещё уйти из здания агентства.       В зале снова тишина. Чимин ходит туда-сюда, смотрит то в окно, то в зеркало, куда угодно, но только не на Хосока. Хосок наблюдает за Чимином через отражение. Злость снова схлынула быстро, оставив после себя только пустоту.       Он знает, что стоило бы поблагодарить Чимина. Даже набирает воздух, чтобы выдать хотя бы банальное «спасибо», но не успевает: дверь распахивается и в зал входит Чонгук.       Тишина тут же испаряется: Чонгук хлопочет вокруг Хосока, беспокоится, переживает и выглядит как маленький нахохленный воробей.       — Чонгук-а, — наконец не выдерживает Хосок, — Это потянутая мышца, а не открытый перелом. От этого не умирают.       Заканчивается всё тем, что Чонгук помогает Хосоку подняться и ведёт его к выходу. Хосок слышит, что где-то за их спинами Чимин щёлкает выключателем и закрывает двери. Домой всех троих довозит менеджер. Он же обещает завтра отвезти Хосока к врачу. Уже лёжа в кровати, Хосок вспоминает, что Чимина так и не поблагодарил.

***

      Неделю спустя Чимин кутается в плед на диване в гостиной: дома, мягко говоря, прохладно. Едва слышно бормочут свои тексты персонажи какого-то сериала — Чимин тянет руку за пультом и начинает переключать каналы. За окном скоро начнёт светать, но заснуть не получается. Уже дня три. Или больше. Чимин думает, что это последствия джетлага после тура.       В ушах шумит, но этот шум не мешает Чимину расслышать шаги за спиной. Кто-то проходит за его спиной, направляясь на кухню. Чимин в глубине души надеется, что это не Намджун или Джин: у обоих дурная привычка нудно ругаться из-за нарушений режима.       Новостной канал. Чимин морщится. На кухне кто-то ставит чайник.       Убогий черно-белый фильм. Ночью, видимо, ничего хорошего не крутят принципиально. На кухне бурлит вскипяченная вода.       Чимин наконец-то находит какой-то исторический сериал. Не бог весть что, но не так плохо, как могло быть. Он слышит шаги. Кто-то выходит из кухни. Идёт медленно, и почему-то не в сторону комнат, а к дивану.       Хосок молча ставит на столик две чашки, от которых поднимается слабый пар. Садится рядом на диван. Чимин смотрит на чашку; чувствует запах имбиря.       — Ты не любишь имбирь, — говорит он, сам не зная, зачем.       — Поэтому у меня — с мятой, — отвечает Хосок вполголоса.       Больше не разговаривают. Возможно, им легче без слов.       Утром никто из мемберов уже не удивляется, находя Хосока и Чимина спящими вместе на диване.