Возьми

Хорошо, что все смотрят на Кацудона, потому что лицо Юрки как последнее откровение. Там все: ревность, зависть, боль, отчаяние, смерть, любовь и неприкрыто-подростковое «почему, почему не я?!». Юрка не умеет держать себя в руках, умеет только прятать настоящие эмоции за громкой матерной фальшью. А сейчас — не спрячешь, слишком неожиданно, слишком под дых. Хорошо, что никто не смотрит. Хорошо, что Никифорова несет как птицу-тройку по просторам Испании. Зря он это про золотую медаль Кацудона. Или нарочно? Юрка не понимает. Он вообще не хочет ничего понимать. Он хочет — голову запрокинуть и чтоб только небо, пустое, темное, светлое. Чтоб не больно. — Пойдем, Юр. А? А, Отабек. Да, у него же теперь друг. Он же теперь типа не один. Несколько часов уже. Или, если верить Отабеку, пять лет. Врет, наверно. Как Хаус говорит — все врут. Но очень убедительно врет, не то что Никифоров. У того вечно двойное дно. А у этого… Лучше бы и этому не верить, на всякий случай, но Юрке хочется. Поговорить, послушать, не прятаться. Рассвет, блядь, встретить не одному. — Парные кольца, — выплевывает он в предрассветный сумрак улиц Барселоны. — Нахуя, Бек? Вот ты можешь объяснить? — Ну, может, амулеты, — нехотя предполагает тот. — Знаешь, на счастье, на удачу. Фигуристы суеверны. Японцы ценят ритуалы, а Виктор, мне кажется, любит символичность… Любит символичность. Интересно, что символизирует его любовь к японской свинье? Юрка опускает голову еще ниже, видит только камни под ногами и мелькающие носки собственных кроссовок. Кулаки вот-вот прорвут карманы. Его знобит. Предрассветный час — самый холодный. — У тебя тоже что-нибудь есть, значит? — спрашивает он у казаха, чтобы не молчать. Голос дребезжит. Да и хуй с ним, с Отабеком вроде можно, не болтливый, лишним любопытством не страдает. — Ты про амулет? Ну вроде есть. — Юрка слышит в его голосе задумчивую полуулыбку. Надо же, никогда не умел толком считывать чужие эмоции, а тут не глядя, на слух… — Покажи. Отабек молча останавливается, расстегивает куртку, тянет тонкую цепочку через голову. На ладони — что-то круглое, блестящее, металлическое. Юрка склоняет голову. — Че за… — проглатывает «хуйню», спешно заменяет: — …Штука? — От крышки бензобака, — поясняет Отабек. — Отверстие для ключа закрывает. — Это типа о любви к байку? — хмыкает Юрка. — Типа. — Глаза Отабека чуть улыбаются. Теплая темнота, думает Юрка, надо же, как бывает. Ни огонька, а греет. — Я в аварию попал. — Нихрена себе! — У Юрки округляются глаза. — Сильно? — Повезло. Из седла выкинуло, синяки, ссадины. И крышечка эта. Ее так выбило, что края в кожу впечатались. — Он трет бок слева, выше пояса. — Шрам был круглый, сейчас сошел уже, если не приглядываться. — Покажешь? — Зеленые глаза горят нездоровым энтузиазмом — интересно же! — Юр, вообще-то как-то неудобно. — Ой ладно, что такого? — Юркина челка взлетает от взмаха головы и опять ложится на глаза. — Как-нибудь потом, ок? — Хорошо. — И это, значит, твой талисман, — прищурившись, говорит Юрка. — Слушай, казах, а ты долбоеб. — Почему? — удивление у Отабека не злое, его вроде действительно интересует ответ. Мало кто так реагирует на Юркины доебы. Практически никто, если честно. — Сам подумай. А если бы не повезло? Это же сразу пиздец карьере. Ты же, блядь, на коньки больше встать бы не смог, — Юрка сам представляет и сам же заводится. — Ты пиздец, Бек, а еще герой Казахстана! Еще и крышечку сохранил! Ну точно, блядь, долбоеб! И это, за Бека извини, оно само как-то сокращается. Отабек ржет во все горло. Ну, смеется негромко, но для него это, наверно, и есть во все горло. — Да нормально, так и зови. То есть за долбоеба ты не извиняешься? — За правду? С чего бы? — Юрка кусает губы, но улыбка все равно упрямо выползает, кривая-косая, погрызенная. — Просто, — Отабек мгновенно становится серьезным, — травмироваться можно в любой момент. Собьют на «зеленый», кирпич на голову, болезнь. Люди непрочные. И на такой случай, мне кажется, надо любить еще что-то, кроме льда, понимаешь? Чтобы не сдохнуть от потери смысла. У меня вот байк и музыка, у Никифорова — Кацуки, у тебя… не знаю, Юр, но, наверное, что-то есть. — Непроизнесенный знак вопроса повисает в воздухе между ними. Никифоров у меня, думает Юрка и молчит. Нет у него Никифорова, теперь уже точно нет. Ничего нет. Леопардовые пятна дрожат перед глазами. — Возьми, — слышит он. Его кулак оказывается в теплой руке, а другая мягко разжимает пальцы, и на ладонь Юрке ложится металлический кружочек. — С ума сошел?! Это же твой талисман! — Юрка пытается сунуть железку обратно Отабеку. — Я все равно в них не верю, слышишь! Металл тоже теплый, нагретый кожей Отабека, приятный на ощупь. Отпускать жалко. — Не в этом дело, — Отабек сжимает его пальцы обратно, будто закрывает ладонь. — Возьми, Юр. Пожалуйста. Тепло. Тепло-тепло. От металла, от чужих рук, от взгляда темных глаз, будто там по обогревателю шпарит на полную мощность. — А ты? — почти сдается Юрка. — Как ты без него? — Сам же говоришь — ерунда это. — Нет, так не пойдет. — Юрка, на мгновение задумывается, хмуря брови. Отабек смотрит, ждет, будто у него тут судьба решается, а не вопрос с самодельным амулетом. Юрка невольно улыбается, и тут же в голову сваливается нужная мысль. — …На лед выходит Отабек Алтын, Казахстан! Стоя у самого выхода, Юрка стягивает с себя цепочку, путаясь в чертовых волосах, и быстро надевает ее на шею Отабека, заправляет блестящую крышечку за ворот рубашки. Отабек прижимает талисман к груди, скользнув ладонью по пальцам Юрки. — Давай, Бек, — шепотом говорит Юрка. — Порви их всех нахуй. «Хорошо», — отвечает Отабек глазами и выкатывается на лед, попутно еще раз задевая Юркину ладонь кончиками холодных пальцев. Волнуется, думает Юрка. Ничего, только бы отпрыгал без помарок. Он чувствует на коже фантомное тепло металлического кружка. Привык за ночь, надо же. — Что за новые ритуалы? — Без Никифорова, конечно, не обходится. Все-то ему надо знать. Перебьется. — Да пошел ты, — спокойно проговаривает Юрка, не глядя, и занимает свое место на скамье. Устраивается поудобнее, закидывает на бортик ноги и уже во весь голос орет: — Давай! Чтоб все слышали. Чтоб знали, за кого Юрка Плисецкий болеет. С кем у него один амулет на двоих. Вот так, думает Юрка, выкусите, суки. Выкусите. И улыбается.