Волчья буря

      Лави просыпается, когда уже наступила ночь.       Его взгляд всё ещё затуманен, и первое, что он замечает — огонь в камине потух. Но, в конце концов, хижина маленькая, и он благодарен уже за то, что им удалось найти крышу над головой. Камин старый и пыльный — неудивительно, гореть всю ночь он бы не смог.       В хижине тихо — почти что слишком, — и смертельная пустота звенит в ушах, заставляя его чувствовать себя оглушённым, встревоженным. Ещё одно мгновение — более долгое — требуется, чтобы понять, что он совершенно один.       Снаружи доносится протяжный вой. Он не уверен, что это — ветер или же обитающие в лесу волки.       Он всегда был совершенно один, — и это в порядке вещей, думает Лави. Так и должно быть.       Форменная куртка кажется чересчур тонкой, когда он выходит наружу, в бурю. Её задумывали как огнеупорную, но что насчёт холода? Лави рассмеялся бы, будь здесь остальные, могущие его услышать. Но их нет, вспоминает он, мрачно улыбаясь, и плотнее наматывает шарф на шею.       По мере того, как он продвигается вперёд, лесная чаща становится гуще — она выглядит более тёмной и почти что зловещей. Деревья кренятся высоко над его головой, вдалеке видны горы, заслоняющие луну, что могла бы освещать путь — будь небо ясным, разумеется. Вой усиливается, и теперь — Лави уверен — это просто ветер, шныряющий между деревьями, шелестящий редкими сухими листьями, ещё оставшимися на покрытых инеем ветвях. Порывы ветра поднимают хлопья снега, и те кружат вокруг него, напоминая о ледяной пустоши — в которой он, как ему чудится, вот-вот утонет.       Однако ещё несколько шагов — и он на месте.       Канда — в присущей ему угрюмой меланхоличности — стоит над скованным льдом лесным озером, кажется, погружённый в размышления. Сейчас слишком темно, чтобы можно было различить очертания чёрного плаща рядом с гривой таких же чёрных волос в чёрном, мрачном лесу.       Шорох сухих, мёрзлых листьев под его ботинками кажется даже громче, чем воющий вокруг них ветер, — и, по правде говоря, он удивлён, что Канда не услышал, не заметил его присутствия. Значит, намеренно игнорирует его. Будь здесь другие люди — широкая публика, среди которой можно было бы расточать яркие улыбки и глупые шутки, — он бы игриво толкнул его в бок, демонстративно надув губы, и бросил бы на него грустный взгляд широко раскрытого зелёного глаза, чтобы показать, насколько он обижен, будучи столь недооценённым своим любимым Юу.       Однако они совсем одни, так что ещё несколько шагов — и медленно, точно боясь спугнуть собирающуюся взлететь птицу, он обхватывает руками неподвижное, точно застывшее тело Канды, сжимая его холодные, онемевшие пальцы в своих.       — Я думал, ты ненавидишь зиму, — бормочет Лави — наполовину в собственный шарф, наполовину в волосы Канды. Даже чёрные пряди под его губами кажутся морозными; как (долго) он стоял там?       — Так и есть, — раздаётся хриплый ответ. Голос у Канды резкий, промёрзший, словно ветер проник в его горло и лёгкие, исказив глубокий, обманчиво мягкий тон.       В течение мгновения никто из них не произносит ни слова.       Затем Лави разворачивает его к себе — мягко, бережно, точно он — всего лишь страница в старой рукописи; а ведь так и есть, боже, это и вправду так, и в уголках глаз Лави каждый раз появляются слёзы, когда ему об этом напоминают — и, чуть склонившись, целует тонкие бледные губы, потрескавшиеся от ветра и холода.       — Тебе надо вернуться и немного поспать. Утром нас ждёт миссия, — бормочет он, позволяя себе задержаться на ощущении лишь на долю секунды.       Огонь потух.