Из снов моих с утра бежишь проворно

      Канда понимал, что любая миссия, в которую вовлечены Акума высокого уровня и малое количество людей, закономерно обречена закончиться тяжёлыми ранами.       Впрочем, его это не волновало: запас жизненных сил — как бы быстро он ни истощался, — по большей части, всё же позволял ему оставаться невредимым.       Четыреста восемьдесят секунд.       Время, достаточное для того, чтобы вернуть его к жизни после смертельного ранения. Это число, казалось, навеки запечатлелось в его сознании. Даже после всех прошедших лет — воспоминания о белой лаборатории, и людях в халатах, и потерпи, Юу, мы должны сделать это, а если ты будешь сопротивляться... тогда — жгучая, ослепляюще-белая боль, белее стен лаборатории и медицинских халатов. А когда наконец казалось, что его маленькие лёгкие не выдержат и он умрёт — о нет, не так. Мы не можем этого допустить; давайте попробуем ещё раз.       Он морщится: сейчас не время для подобных воспоминаний.       Его руки действуют быстро, механически, пока он перевязывает глубокую, зияющую рану на боку Лави. Вероятно, ему больно — нет, он уверен, что больно, — однако этот невыносимый придурок по-прежнему улыбается, несмотря на то, что его лицо искажается болью каждый раз, когда Канда прижимает к его боку влажную ткань, чтобы продезинфицировать рану.       — Кажется, останется шрам. — Лави смеётся, задыхаясь, и глядит в потолок («Не двигайся, или я раскрою рану», — прошипел Канда — кто бы не прислушался к подобному?). — Всегда хотел иметь настоящий шрам. Это, знаешь ли... — очередное шипение, и его пальцы стискивают край тюфяка так, что костяшки белеют, — добавляет очарования. — Он наконец выдыхает. Не скрытый повязкой глаз затуманен болью.       Канда никогда не спрашивал, что случилось с другим, — а Лави никогда не рассказывает иных историй, кроме тех, которые не касаются непосредственно его.       Канда вытаскивает свежие бинты и перевязывает кровавое месиво так аккуратно, как только может (он знает, что получается у него плохо, потому что ему никогда не приходилось перевязывать собственные раны, они заживали задолго до того, как...), — и когда он, закончив, намеревается отстраниться, Лави, осторожно зацепив пальцем прядь его волос, слегка дёргает за неё.       Лави приподнимается на локте — он морщит лоб, губы вдруг кажутся ужасно бледными, и Канда в полной мере осознаёт, как много крови он потерял — и подносит чёрную прядку к губам, на мгновение застыв в таком положении, а затем отпускает её.       — Знаешь... — хрипит он, и его голос сейчас — не более чем страдальческий шёпот, уязвимый, слабый, столь несвойственный тому громкому, жизнерадостному Лави, которого он знает, — этот... этот момент, здесь, с тобой... видеть тебя таким... оно того стоило.       Лави теряет сознание сразу после этого — сказываются потеря крови и общая усталость после битвы, — а Канда не может не ненавидеть себя, поскольку в глубине души он согласен с ним. Затем он ухватывает прядь своих волос (ту самую, что только что целовал Лави, понимает он) и рассеянно накручивает её на палец, прежде чем прижать к собственным губам.