Солнечный удар

      Лето в том году выдалось жарким и совсем скупым на осадки. Маленькое озеро в лесу недалеко от деревни Листа заметно обмелело и у узеньких песочных берегов тронулось ряской, но все ещё отражало синеву неба с ленивым стадом облаков. Водоём окружала светлая рощица молодых деревьев и кустарников, оперившихся красивыми белыми цветами, разливавшими в воздухе тяжелый сладкий аромат. Вся эта благоухающая солнечная светло-зелёная и голубая картина не могла не радовать пришедшего гостя.       Орочимару, сам себе улыбаясь, оглядел свои маленькие владения и спрятался от палящего солнца в тени дерева. Он облюбовал это место с тех пор, как стал генином и смог свободно выходить за пределы Конохи. Спокойствие воды умиротворяло, а пение птиц настраивало на весёлый лад. Вдали от людей юный шиноби чувствовал себя на своём месте. Остроту одиночества, накатывающего среди деревенских улочек, сглаживали игра солнечных бликов в листве и звериная возня в кустах. Безродный и жуткий в Конохе он обретал человечность здесь.       Змей прислонился к стволу дерева и, переведя дух, прокрутил в голове начало своего дня. Улыбка медленно сползла с его губ. Утром Хирузен обещал закончить тренировку своих воспитанников к обеду, а потому драл их в два раза больше обычного. Учитель никогда не бросал слов на ветер, и в полдень взмыленные, но довольные ребята уползали с тренировочной площадки: загадочно-игривая Цунаде, вечно весёлый и нелепый Джирайя и довольный, умиротворённый Орочимару. Змею нравились такие тренировки. После них он всегда пребывал в относительно хорошем настроении и даже не огрызался на шутки друзей.       На выходе с площадки команда встретила причину игривости Цунаде. Высокий светловолосый Дан, заложив руки за спиной, стоял в тени дерева и широко улыбался уставшим ребятам. Цунаде моментально забыла про свои недомогания и со всех ног бросилась к нему, оставив Джирайю и Орочимару стоять позади в недоумённом удивлении. Девушка обвила шею Дана обеими руками и, притянув его к себе, что-то нашептала на ухо. Очевидно, это было нечто вроде многообещающего приветствия, от которого тот засиял ещё ярче. Орочимару подумал, что два источника света в эту жару точно не вынесет и непроизвольно поморщился, отвернув голову. Джирайя посмотрел на друга с сожалением. Ему очень хотелось отпустить какую-нибудь шутку насчёт змеиной гордости, но, переведя взгляд на счастливую парочку, почему-то передумал. Поравнявшись друг с другом, шиноби обменялись приветствиями и разошлись.       Идя с тренировки, Орочимару невольно погрузился в свои мысли. Он припустил шаг, свернул к одним из ворот деревни и перешёл на бег. От жары и усталости плавился мозг, и это было единственное объяснение, которое позволил себе молодой Змей. Перед глазами стояла картина, где чумазую, уставшую и грязную девушку, потерявшую стыд и такт, прижимает к себе сияющий от счастья шиноби и смотрит на неё с таким обожанием и нежностью, что ни у кого не возникнет сомнения - этот человек любит ее и умрёт за неё, не задавая лишних вопросов.       Стоя под деревом, Орочимару закрыл глаза и прислушался к своему телу. Он устал, кожу обожгло солнце и ткань ощутимо елозила по сгоревшим местам.       — И зачем только он притащился на нашу тренировку... — шипел про себя Змей. Сердце сильно, гулко стучало в груди, и где-то в районе желудка ворочалось странное чувство, похожее на обиду, которое он никак не мог идентифицировать, но точно знал, что ему плохо, поэтому и пришёл сюда, чтобы сделать то, за что не раз выслушивал нотации от Хирузена.       Орочимару разделся, аккуратно сложил вещи и оставил их под деревом. Движение жаркого воздуха приятно ощущалось нагим телом. Шиноби шагнул из тени к озеру и тут же болью ощутил прикосновение солнца к коже. Горячий песок на мгновение обжёг ступни, но неприятные ощущения тут же слизала прохлада воды. Где-то в глубине озера били ключи, поэтому оно всегда было холодным. Орочимару по пояс зашёл в воду, поёжился, привыкая, и нырнул. Отплыв на середину озера, змей опустился в склизкий ил. Вокруг сновали мелкие рыбёшки, поблескивая чешуйками в тусклых лучах света, пробивавшихся сквозь толщу воды. Орочимару почувствовал, как сердце затихает и как исчезает неприятное чувство липкой тревоги. Успокоившись, он выскользнул из косматых илистых лап, беспокоя глубинных жителей, и направился к берегу. Доплыв до песчаного дна, где было достаточно мелко, чтобы человек мог встать, Орочимару вынырнул из полумрака озера и продолжил свой путь, разгребая воду ногами. Наконец, он остановился, удерживая свое отяжелевшее от длительного плавания тело. Теперь он снова стоял по пояс в жаре, но солнце уже не опаляло влажную кожу и не пекло голову. Молодой шиноби снял тину, прилипшую к рукам и груди, затем прислушался, вглядываясь в ряску у берега, где выискивал глазами своих друзей. Лёгкий шелест травы и последующий шум воды заставил его обернуться. Улыбка снова озарила его лицо — прямо к нему волнообразно разрезая водную гладь плыла змея. От восторга сердце шиноби застучало быстрее. Орочимару сложил руки так, будто хотел зачерпнуть воды, позволяя подруге подплыть ближе и удобно устроиться в его ладонях. Он бережно поднял змею и поднёс ее к груди. Рептилия, почувствовав тепло чужой кожи, робко вытянула шею и, щекоча языком, поползла вверх. Орочимару замер и медленно закрыл глаза, чувствуя, как животное исследует его тело. Змея устроилась на плечах и потыкалась носом в горло. Выбрав наиболее удобное место, она застыла. Внезапный всплеск воды заставил Орочимару дернуться и обернуться на звук. В этот момент он ощутил, как клыки вонзились в мышцы и жгучая боль разлилась в районе шеи. Змея на плечах начала своё движение, виновато тыкаясь носом в скулу. Орочимару следил за тем, как боль сменяется теплом, разливающимся по всему телу, и улыбался. Накатило лёгкое чувство эйфории, тело расслабилось.       Шиноби потянулся к другой подплывающей змее, которая, не размениваясь на прелюдии, сразу обвила его руку и подарила свой укус в плечо. Игнорируя боль Орочимару поднял рептилию, чтобы посмотреть в её наглые глаза. Змея активно двигалась, сползала с руки, чтобы быть ближе к лицу человека. Орочимару показалось, будто она выглядит забавно-трогательно и тихонько коснулся губами её чешуи. Воспользовавшись моментом, змея укусила его ещё раз, уже под ключицу. Шиноби явственно ощутил, как клыки входят в плоть и как яд впрыскивается в мышцу и попадает в кровь. На этот раз боли почти не было, она быстро растворилась в потоке нарастающих ощущений. Мир становился невыносимо ярким. В конце концов даже пришлось закрыть глаза. Все звуки сливались в единый поток и становились похожи на один сплошной гул, заполняющий пространство вокруг, и настолько интенсивный, что его можно было увидеть сквозь закрытые веки. Орочимару слышал и видел всё и одновременно — ничего. Невозможно было разобрать, шумит это вода, крона дерева на дальнем берегу или беснуется кровь в венах. Змеи на нём повздорили, и в кожу вновь вонзились их зубы. Кислород обжигал изнутри. Органы чувств будто заработали сверх нормы и ринувшиеся ощущения давили снаружи и распирали изнутри. Их становилось больше с каждой минутой, и Орочимару казалось, будто они вот-вот забулькают в горле и польются наружу. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, будто он перестал себя контролировать. В руках извивалось уже три змеи, а четвертая пыталась забраться к ним по его животу. Они шипели друг на друга, трясли хвостиками, кусались, перешептывались, спорили, смеялись. Орочимару смеялся вместе с ними, и здесь его захлестнуло счастье от того, что он не одинок, и выползло на свет отчаяние, которое он давил в себе с детства. Он знал, что сейчас и смеется, и плачет, и любит настолько, что не может выразить ни словами, ни действиями. Руки перестали слушаться, но Орочимару сделал огромное усилие, чтобы притянуть к себе всех змей, что были рядом и подарили ему кусочек космического счастья. Он целовал их без разбора и ощущал, как они благодарно скользят по его коже, гладя нежными чешуйками, как лениво и широко сокращаются их мышцы при движении. Шиноби ощутил нарастающую сладкую тяжесть внизу живота. Ноги задрожали и Орочимару был благодарен тому, что в воде у него ещё были силы стоять. Он забылся, нежась в змеиной ласке, как вдруг услышал своё имя совсем рядом. Его больно схватили за руку и рванули в сторону, заставив выпустить змей, что тут же косыми нитями бросились в разные стороны. Ноги Орочимару подкосились, но сильные руки тут же подхватили худощавое тело и вынесли из воды.       — Какого чёрта ты творишь? — бухтел над ухом знакомый голос. Змей узнал его и, широко раскрыв глаза в испуге, вывернулся из держащих его рук. Джирайя, не ожидавший такой прыти, замешкался, но успел схватить шипящего Орочимару, за что получил безжалостный удар в челюсть, а после и в живот. Завязалась небольшая потасовка, в которой Змей вышел победителем. Он придавил Джирайю к земле и, смеясь в своей привычной манере, сел верхом.       — Орочимару, давай-ка без резких движений. Ты молодец, ты победил... — словно сквозь вату слышал Змей. Его тело после такой вспышки адреналина ослабло окончательно, и Орочимару с болью ощутил, что мир снова навалился на него всей своей яркостью и звуками. Друзей-рептилий рядом больше не было. Одиночество подкатило к горлу и слезами полилось по щекам. Джирайя испугался такой реакции. Впервые он видел сокомандника в подобном состоянии и судорожно соображал, что можно сделать, чтобы и успокоить друга, и остаться при своих зубах. Джирайя медленно поднял руки, положил их на бёдра Змея и замер, ожидая хоть чего-нибудь. Орочимару оставался недвижим и с улыбкой смотрел в пустоту, беззвучно роняя слёзы. В его голове шипели голоса прошлого и настоящего, в горле шевелился стыд, а внизу живота тянуло до боли. Он и сам совершенно не знал, что с этим делать. Джирайя оценил ситуацию и несильно сжал в ладонях бёдра Орочимару, чтобы вывести из оцепенения. Зрачки Змея расширились, взгляд потемнел, но обрёл фокус.       — Орочимару, ты меня слышишь? - прозвучал будто внутри вопрос. Орочимару медленно опустился и остановился в миллиметре от лица сокомандника, ловя губами его сбитое дыхание. Змею было так хорошо, и так больно. Сколько раз его укусили? Восемь? Двенадцать? Раньше он не позволял себе больше трёх. Этого хватало для беззаботной жизни до утра следующего дня. Но сегодня ситуация вышла из под контроля, и Орочимару даже не пытался бороться с собой. Стыд и последние крупицы адекватности утонули в приливе нежности, как тогда в озере. Но вместо рептилий в ладонях он держал лицо Джирайи и был уверен, что его змеиной любви хватит на двоих. Или даже на троих... Орочимару засмеялся от этих мыслей и увлёк Джирайю в долгий влажный поцелуй. Новые ощущения мёдом влились в душу. Поцелуй не имел ни вкуса, ни запаха, но приятно отзывался в животе, а прикосновение шершавых обветренных губ казалось самым приятным на свете, и оторваться было невозможно.       Тем временем силы стремительно покидали Змея. Джирайя понял это, когда почувствовал мелкую дрожь в бледном теле. Орочимару первый со стоном разорвал поцелуй из-за того, что его забил озноб. Лёгкость и пустота обволакивали разум. Змей был всё ещё счастлив и уверен, что его любви хватит на весь мир, чувства всё так же распирали изнутри, но усталость брала своё, опуская в темноту. Вот сейчас он немного поспит, и жизнь начнётся заново, без обид и разочарований, без гонки со временем, без страха жизни и смерти, и все, кого он любил когда-либо и любит сейчас, всегда будут рядом. Орочимару шумно вздохнул и уронил голову на плечо Джирайе, теряя сознание. Последнее, что он ощутил - это теплые сухие руки, заключающие его в объятия и солоноватый запах тины, шедший, очевидно, от его волос.       Орочимару открыл глаза и увидел знакомый потолок. Повернуть голову было сложно, но возможно. Шея болела, разве что не скрипела, но позволила оглядеть свою комнату. Голова гудела, а тело казалось разбитым и собранным снова не самыми талантливыми руками. Орочимару разбудила жажда, которую невозможно было терпеть. На столике перед кроватью стоял стакан и графин с водой. Змей попытался привстать, и в конце концов ему удалось сесть. В глазах потемнело, рёбра и позвоночник заныли так, будто он без движения провёл целую вечность. Дрожащей рукой Змей подвинул к себе стакан и хотел было взять графин, однако тот оказался неподъёмным. Ёмкость с водой опрокинулась. Орочимару обречённо смотрел на струйки воды, ползущие к краю стола, и силился вспомнить, что произошло и почему ему так плохо. Он перевёл взгляд на дверной проём, где увидел Цунаде. Её лицо не выражало абсолютно ничего и, скрестив руки на груди, она тоже смотрела на опрокинутый графин. Орочимару понял, что его ждут неприятности, и что, скорее всего, они связаны со змеями.       — У тебя держался жар четыре дня. Мы думали, ты не выберешься, — холодно сказала Цунаде, не отрывая глаз от воды, стекающей на пол. — Я рада, что этого не произошло.       Девушка вышла. На кухне загремела посуда, и Орочимару почувствовал, как начинает волноваться. Если Хирузен знает, а он определённо знает, Змею несдобровать. Цунаде вернулась со стаканом воды, и, поставив его перед другом, села рядом на край кровати. Орочимару посмотрел на неё, открыв рот в немом вопросе.       — Хирузен не в курсе. Думает, что ты получил сильный солнечный удар и не хочешь обращаться в госпиталь. Мы убедили его, что всё в порядке и что я справлюсь с этим сама.       — Спасибо... — слабо отозвался Змей, вцепившись в стакан. Вода наконец смочила горло, и с каждым глотком жизнь обретала краски. — Как вы меня нашли?       — Я тебя нашёл, — раздался голос с другого угла комнаты. В дверном проёме стоял Джирайя и скорбно оценивал состояние Змея. Их взгляды встретились. Орочимару заметил ссадину на скуле друга и почувствовал, как у него спирает дыхание. Он всё вспомнил, и ощутил, как стыд вперемешку со смущением сковал горло, но Змей не позволил ни одной мышце дрогнуть на его лице. Джирайя прошёл в комнату и подпёр плечом стеллаж с книгами.       — Тебе нужно поспать. Мы придём к вечеру и принесём что-нибудь поесть, — сказала Цунаде, улыбнувшись. Орочимару покосился на часы. «Точно. У них скоро послеобеденная тренировка,» — мелькнуло в его голове.       — Хорошо. — нетерпеливо прошелестел Змей. Он был благодарен за заботу, но ему так хотелось узнать...       Цунаде встала, похлопала больного по плечу и вышла первая, оставив товарищей наедине. В комнате повисла неловкая пауза.       — Джирайя, — первый нарушил тишину Орочимару. — Откуда у тебя ссадина на лице?       Джирайя засмеялся.       — Подрался за честь одной прелестницы, — звучало правдоподобно. — Если ты боишься, что огрел меня в состоянии аффекта, то не беспокойся. Когда я тебя нашёл, ты был уже без сознания, — просто и без оттенков пояснил Джирайя, потирая шею.       — Когда это я боялся тебя ударить? — отшутился Орочимару в ответ.       Друзья посмеялись и попрощались до вечера.       «Хорошо соврал, ничего не скажешь,» — вслух сказал Орочимару, услышав, как за товарищами хлопнула входная дверь. Он снял со спинки кровати полотенце и кинул его на мокрую лужу на столе. Махровая ткань темнела на глазах. Стыд перерос в гнев, и в этом порыве Змей со всей силы ударил кулаком по столешнице.       Дерево перед домом слабо скрипнуло под порывом беспокойного ветра. За окном под бесцветным небом покоились такие же бесцветные дома. Коноха замерла, и даже детских голосов не было слышно. Серость, проникающая с дневным светом, хозяйничала в комнате Орочимару, воскрешая ненависть к деревне, своим друзьям и всему миру в придачу. Змей подтянул к себе ноги и обнял колени. Ничего не изменилось. Он снова был один.