Лимб-о

«Ты бредишь Фауст наяву»

      Поднеся руку к небу, силуэт что-то бормотал под нос, не сводя глаз со светила живоносного, уверенно бороздящего над нами. Переводил он взгляд медленно, не желая отвлекаться от зрелища, дарующего тепло и некую забаву, что отражалась на смотрящем. Легкое дуновение ветра пронеслось по всему естеству, оставляя за собой приятные нотки еще не родившихся до конца эмоций, но они стучались настойчиво, не давая всей остальной мелочевке проскочить наружу. Звезды приковали лик старца, теперь можно было точно сказать, что это он. Пелена отчасти снялась и открыла пускай не до конца, но истощенное лицо. Старик был словно подавлен тем, на что смотрел, а руки тряслись и были худы настолько, будто бы и держать не могли ничего, но в ладонях его был какой-то маленький предмет, испускающий мороз по коже. «Омерзительное зрелище», так и хотел сказать он, но не промолвил и слова. Белый свет еще не видывал подобное и явно не был готов к этому. Отодвинувшись и переведя взгляд еще дальше, к другому созвездию, старец открыл свое лицо еще сильнее: иссохшее, с тьмой морщин и с пустым взглядом, откуда исходило, что-то непонятное, пугающее. Руки, покрытые папилломами даже в тех местах, где это должно быть невозможно. Ногти гнили и из них сочился сок с отвратительным запахом, с притягивающим и обволакивающим свойством. Северное сияние просочилось перед взором, свет которого оказал большую услугу: раскрыл истинное естество, стоящее посреди космоса. Уродливая морда, по которой текла кровь, и она сделалась какой-то темной, изменяя: нос, что стал кривым во всех местах; губы, которые набились непонятной жидкостью и не хотели сдуваться; подбородок, разделившийся надвое как язык змея ползучего; щеки, опухшие от смертельного яда, вытекающего из глубоких ран и некоего укуса; чернейшая борода, доходящая до голеней и покрытая грязью со странной субстанцией. Жуткое подобие человеку не должно было дышать, смотреть или говорить, но по какой-то причине он продолжал жить и перемещаться по бескрайнему пространству, освобождая из своих рук зеленый шарик, падающий чуть поодаль от Солнца. Из белой мантии он высвободил свой половой орган, если так можно было его назвать. Скорее это был бесформенный отросток, извивающийся от напряжения худых до костей пальцев. Водя ими от одного конца к другому, высвободилась черная масса, покрывшая шарик и где не виднелось ни единого зеленого кусочка. Взяв себя за горло, урод сдавил его, тут же лишаясь самого дорого, что у нас есть — жизни. Самоубийство ли? Нет, в его случае нужно было сказать, что это был акт помилования, самого себя. Существование — это неминуемая смерть и мерзостное создание понимало это так, как никто другой, а из его гниющего на глазах тела, высвободилась та чернота, что таилась в нем все его бесконечное бытие.

«Пути Господни неисповедимы»