Ноябрь

Когда Дазай открывает глаза и смотрит в потолок расфокусированным взглядом, единственное, чего хочется Коё ― это встать и уйти. Желание настолько сильно, что она едва справляется, заставляя себя остаться на месте ― на стуле около больничной кровати. Она понятия не имеет, как сказать Дазаю то, ради чего пришла. Она предпочла бы переложить свою ношу на Хироцу или кого-нибудь из Агентства, но знает, что это плохая идея. Скорее всего, они без предисловий выложат всё в лоб, а Дазай и так провалялся в отключке слишком долго, чтобы вот так сходу получить ещё один удар. Коё не может объяснить собственную непреклонную убеждённость в том, почему для Дазая это именно удар ― причём, способный одним махом выбить почву из под ног. Надолго. Если не навсегда. Ей и самой не хочется верить ― несмотря на то, что минул почти месяц. ― Как ты себя чувствуешь? ― спрашивает она после слишком долгой паузы. С чего-то ведь надо начать. Дазай неопределённо машет рукой и хрипит: ― Как тот, кто чуть не сдох, но всё-таки не сдох. ― Он кашляет, прикрыв рот рукой, и Коё почему-то думает об Акутагаве. ― Я везунчик, да, сестрица? ― Да. ― Коё отсутствующе кивает, сжимая в момент остывшими пальцами мягкую ткань кимоно. ― Везунчик. Не то слово. ― Что за похоронное лицо? ― Дазай хмурится. Неловко ворочается, устраивается полулёжа, опираясь спиной на сложенные друг на друга подушки, смотрит пронзительно и тревожно. Чувствует. Коё деревянно улыбается, анализируя горькую иронию ситуации ― Дазай, сам того не зная, подобрал невероятно точное слово. ― Принести тебе чего-нибудь? ― интересуется она с участием, намеренно игнорируя его вопрос, потому что, чёрт возьми, предел её душевных сил был исчерпан ещё во время истории с Кёкой. ― Может, воды? ― Было бы неплохо, ― отвечает Дазай после паузы, всё так же настороженно разглядывая её. Дазай, она знает, никогда ничего не забывает и не пускает на самотёк. Дазай, она знает, ещё повторит свой вопрос, но как же ей хочется, чтобы это случилось… как-нибудь потом. С кем-нибудь другим, не с ней. Чтобы всё это случилось не с ними. Коё не уверена, что слова, которые она заготовила ― правильные. Она даже репетировала перед зеркалом ― вернее, пыталась, всякий раз отворачиваясь, когда наступал черёд тех самых слов. Это невыносимо. Она спрашивает о чём-то ещё, стараясь отвлечь и отвлечься, едва слыша себя, до тех пор, пока не становится ясно, что это перестало работать. Если вообще хоть секунду работало. ― Так, хватит. ― Дазай чуть подаётся вперёд, кривится, видимо, от боли или неловкости в теле, долгое время пребывавшем в неподвижности. ― Что случилось? Я достаточно пришёл в себя и вижу, что ты чего-то недоговариваешь. Коё сглатывает и отводит взгляд. Невидяще смотрит в стену, а воспоминания мелькают перед глазами ― яркие, страшные, жутко болезненные, как проникающее ранение от клинка. Она бы хотела не помнить ― но помнит всё. ― Коё? ― Дазай. ― Она собирается с духом. ― Чуя погиб. Где-то в соседней вселенной взрываются и гибнут звёзды, рождаются планеты и, словно миг, пролетают тысячелетия ― но здесь, между ними двумя, время будто остановилось. Коё смотрит Дазаю в глаза, и ей становится не по себе. Его лицо абсолютно непроницаемо, неподвижно, как посмертный гипсовый слепок, и Коё внутренне передёргивает от этой пугающей ассоциации. Дазай молчит долго, очень, а потом вдруг ухмыляется, ставя её в тупик. ― Смешная шутка. Вот только нихрена не оригинальная. ― Он качает головой и смотрит, как ей кажется с презрением ― как на любого, кто пытается его обмануть. Только вот Коё его не обманывает. Она слишком хорошо знает, что такое настоящие чувства, чтобы играть чужими. ― Это не шутка, Дазай. ― Она вспоминает холодную кожу под своими пальцами, неестественно вывернутое в предсмертной агонии тело, разметавшиеся на оплывших камнях рыжие волосы ― и сглатывает подкативший к горлу комок. ― Я не шучу. Это неправильные слова ― и ни в одном языке мира правильных нет. Коё видела смерть столько раз, что и не сосчитать, а приносила с собой ― ещё чаще. Но она никогда не научится говорить о смерти любимых ― не имеет значения, своих или чужих. ― Ну конечно. ― Ухмылка Дазая становится шире. ― Какие же вы все скучные, мать вашу. Коё смотрит на него настороженно, едва дыша и боясь сделать лишнее движение ― словно на нём пояс смертника, а она пытается просчитать, сколько секунд осталось до взрыва. Как заложник или сапёр. ― Послушай… ― начинает она, но Дазай не слушает. ― Нет. ― Он рвано смеётся, прикрыв глаза, как будто услышал что-то невероятно забавное. ― Он просто не мог сдохнуть. Не мог, я же знаю. Ты меня разыгрываешь, ну, признайся? Этот мелкий засранец просто хотел увидеть мою реакцию, да? Эй, Чуя! ― хрипло орёт он в сторону закрытой двери, но тут же заходится рваным кашлем напополам с каркающим, неприятным смехом. ― Заходи уже, хватит прятаться, придурок, я тебя раскусил! У Коё холодеет в затылке от внезапного осознания: Дазай, почти полгода провалявшийся в коме, до сих пор может быть не в себе. Вариант, что он может обезуметь от горя, они с Мори не рассматривали ― и, как она понимает, зря. ― Дазай, ― вновь пытается она, чувствуя, как дрожит голос, но Дазай отмахивается. Кашляет в кулак и откидывается на подушки, тяжело дыша. ― Вот не надо. ― Он направляет на неё сложенные «пистолетом» пальцы, имитируя выстрел. ― Хватит, сестрица. Спектакль затянулся, и я тебе уже не верю. Коё хмурится и качает головой. Один умер, а второй вот-вот сойдёт с ума ― так и канет в Лету легендарный «двойной чёрный». ― Он не мог, ― упрямо твердит Дазай, продолжая растягивать губы в ухмылке, но она выглядит всё более неестественной. И пугающей. ― Он точно пришёл бы поиздеваться над тем, как я тут валяюсь в отключке и пропускаю самое интересное. Он ведь приходил, да? Коё отрывисто кивает, сжимая губы. Чуя действительно приходил. Почти каждый день ― не поиздеваться, конечно, а просто побыть рядом. Коё пару раз заставала его держащим Дазая за руку. Она не знает, что между ними всё-таки было, и было ли что-то вообще, кроме неосознаваемой, но искренней, отчаянно желаемой близости, по глупости и упрямству принятой за неприязнь. Люди ― прекрасные и глупые создания. И несчастные, несчастные в каждый момент своей недолгой жизни. И одинокие. Все до единого. ― Ну вот, я же говорю, ― шепчет Дазай почти безумно и мотает головой, будто пытаясь откреститься от неизбежного. Пора с этим заканчивать. ― Дазай, ― тихо, но непреклонно зовёт Коё. ― Успокойся. Она на мгновение касается его руки ― и Дазай осекается, сдувается, как проткнутый иголкой воздушный шар. Он уже не ухмыляется ― лишь дышит тяжело и прерывисто, медленно поднимает на Коё тёмный загнанный взгляд и неверяще качает головой. ― Нет. Коё обречённо закрывает глаза. Светлый сильный мальчик Чуя Накахара погиб самым обычным октябрьским днём. И не было грома с небес, не было никаких чёртовых знаков, была обычная операция, на которой даже его присутствие не требовалось. Но он пошёл. В одиночку. И зачем-то активировал Порчу. Коё не представляет, на что он надеялся. На то, что Дазай почувствует его боль, очнётся и примчится спасать? Но такое бывает только в книжках, и эти книжки Дазай вряд ли читал, да и сам Чуя всегда брезговал. Но, скорее всего, нелогично и искренне надеялся именно на это. Чуя всегда верил в Дазая гораздо сильнее, чем Дазай верил в себя. ― Прости, ― зачем-то говорит она, глядя в стену. ― Я должна была тебе это сказать, не знаю, почему, просто чувствую, что должна, я знаю, что вы были... ― Сестрица. ― Дазай невидящим взглядом смотрит перед собой, кусает губы, комкая в кулаке край больничной рубахи и часто моргая. ― Уйди. Коё медлит всего секунду, а потом встаёт и, шурша подолом кимоно, выходит из палаты, не оглядываясь.

***

По офису Агентства ходит тень прежнего Дазая, и это рано или поздно замечают все. Дазай всё так же иронизирует, расследует, хмурит брови, строит стратегии и больше не говорит о суициде. Но когда ― очень редко теперь ― Куникида смотрит ему в глаза и видит там мутную бездонную тьму, он думает, что лучше бы Дазай продолжал долдонить о своём, выносить мозг, провоцировать и доводить всех до белого каления. Ему кажется, что Дазай и его способность непостижимым образом поменялись местами. Что теперь она стала его сутью и управляет им, а не наоборот. Ему кажется, что Дазай Осаму потерял что-то важное, и потерял это навсегда. «Тот, кто чувствует, не может быть пуст», ― пишет он в своём блокноте, сидя в одиночестве в офисе Агентства поздним ноябрьским вечером. Закрывает блокнот, снимает очки, кладёт их на стол, трёт пальцами переносицу, зажмуривая натруженные за день глаза. Он никогда не думал, что в его персональной, обособленной от несовершенств идеальной вселенной найдётся место для Дазая. Но, как и всякий, кто категоричен, силён и строг, он слишком многое прощает людям. Как и всякий, кто демонстрирует неприятие чужих слабостей, он до смешного сильно сочувствует горю. И, как всякий, кто не готов принимать людей такими, какие они есть, он понимает, когда им по-настоящему нужна помощь. Вот только он понятия не имеет, чем помочь человеку, который уже принял решение ― такое, от которого страшно, и больно, и от осознания собственного бессилия опускаются руки. Куникида смотрит в окно на бесконечные ночные огни, за которыми не видно звёзд, крутит в руках карандаш и думает о том, что в борьбе с самим собой человек всегда обречён на проигрыш ― и чувствует это. Но почему-то продолжает бороться. И тогда судьба лишает его выбора.

***

Ёсано курит, привалившись плечом к оконному стеклу, выдыхает дым в приоткрытую створку, щурится, когда, повинуясь дуновению ветра, он попадает в глаза. Вечера на удивление холодные для ноября в Йокогаме, а сегодня она забыла плащ, так что придётся брать такси. Она этого не любит ― потому что всякий раз думает, как здорово было бы уехать отсюда. Сказать таксисту: «Гони, пока не остановлю» и ехать, ехать, ехать ― туда, где никто не знает её и не ждёт, смотреть как дорожный асфальт убегает под колёса, считать капли дождя на стекле, наблюдать, как огни автострад и городов сменяют друг друга, падать с головой в случайные связи и не думать о прошлом. О том прошлом, в котором всё, что она делала, было неправильно. Она знает, что сбежать от себя не удастся никому, но всё равно когда-нибудь хочет попробовать. Вдруг получится? Ёсано прикуривает вторую сигарету от первой и выбрасывает пустую пачку в мусорное ведро. Она давно перестала обманываться насчёт людей, но некоторые из них всё ещё способны её удивить. Много лет назад, ещё на войне, она действительно думала, что делает доброе дело. Что помогает, что на стороне правды, что нужна. Наивная дура. Она знает, как это чувствуется ― когда Смерть стоит за спиной, следует за тобой по пятам, сладострастно дышит в затылок, почти касается костлявой лапой плеча. Она видит, как Смерть и Дазай с каждым днём становятся ближе. Гораздо ближе, чем тогда, когда он едва ли не ежедневно пытался покончить с собой. Тогда Смерть наблюдала за Дазаем издалека, считая попытки, неизменно разворачивая обратно и терпеливо ожидая, пока он перестанет маяться хернёй и возьмётся, наконец, за ум. Теперь их встреча и единение ― лишь вопрос времени. Пожалуй, это и к лучшему. Ёсано никогда не понимала Дазая, впрочем, она особо и не пыталась, а он не просил ни от кого понимания ― только принятия, да и его неосознанно, будто знал, что ни от кого не получит. Такими, как есть, их всех примет лишь Смерть. Печаль. Ёсано чувствует её, странную, почти позабытую, ноющую в груди, там, где, казалось, давно отболело, зачерствело, запеклось, заросло отчаянием и несбывшейся надеждой ― верной спутницей настоящего одиночества. Это печаль неизбежного, всегда предшествующая избавлению от сомнений. Печаль тех, кому нечего больше терять, не за что бороться и не к кому идти за спасением души. Им всем уже не спастись. Даже любовью не искупить совершённого зла. ― Ты опоздал, Дазай, ― шепчет она, чувствуя, как начинает гореть в глазах. ― Какой же дурак, какие же вы оба дураки...

***

― Дазай-сан? ― Ацуши осторожно заглядывает в приоткрытую дверь кабинета. ― Вам тут передали... ― Что, Ацуши? ― Дазай поднимает на него пустой, отсутствующий взгляд. Видит в руках документы и кивает на стол: ― Положи, я попозже посмотрю. От Дазая веет холодом ― не нарочитым и демонстративным, как, скажем, от Акутагавы, а едва заметным, как запах кожи или волос. Ацуши кладёт документы на стол, отмечая то, как сильно Дазай похудел ― сейчас он просто ходячий скелет, ― и поспешно выскальзывает из кабинета, движимый иррациональным страхом, что этот холод когда-нибудь доберётся и до него. Ацуши трудно. Очень. Он до сих пор ищет свое место и всё ещё не уверен до конца, что именно там, где должен быть. Ацуши грустно. В Агентстве всё стало не так ― и «не так» оно стало после того, как Дазай, наконец, вернулся. Он вернулся, когда все уже перестали надеяться ― да, если по-честному, давно перестали. Ацуши часто приходил к нему в больницу поначалу, но по прошествии второго месяца комы тоже сдался. Все они сдались. Кроме Накахары-сана. Это так странно, но Ацуши не решается спрашивать ― он всегда думал, что они с Дазаем друг друга недолюбливают. Но именно Накахара-сан единственный, кто ходил в больницу к Дазаю до последнего дня своей жизни. Что-то подсказывает Ацуши, что эти факты тесно связаны между собой. Он краем уха слышал обрывки фраз и разговоров в кабинете директора, когда к нему приходил Мори. Тогда они долго сидели и обсуждали то, что происходит ― как всегда казалось Ацуши, с грустью и каким-то безысходным сочувствием. Иногда к ним присоединялась Ёсано, и тогда они все по большей части молча курили, выпивали и изредка обменивались туманными фразами, смысл которых от Ацуши неизменно ускользал. Всё-таки ему очень многому ещё предстоит научиться. Но при мысли об этом в груди неприятно сжимается ― потому что своим наставником он всегда считал Дазая, а Дазай сейчас… совершенно другой. Он вернулся другим. Как будто с ним случилось что-то там, в забвении, в глубинах собственного подсознания, как будто из него забрали весомую частицу жизни, и теперь он больше всего напоминает Ацуши зомби из фильмов, которые так любит смотреть Кёка. Ацуши тревожно и грустно. Он не знает, что делать ― и должен ли вообще что-то делать. Он знает только, что со смертью Чуи Накахары всё изменилось ― но не может понять, почему. Похоже, он так и не разобрался в том, что же связывает друг с другом всех тех людей, с которым его столкнула жизнь. У Акутагавы спросить, что ли? Ацуши задумчиво смотрит на свой бенто и понимает, что совсем не хочет есть. ― Ацуши? Он поднимает голову и недоумённо смотрит на Ёсано ― та стоит в дверях, дымя сигаретой и глядя на него испытующе. ― Что с тобой? ― Да ничего. ― Он пожимает плечами, оглядываясь, чтобы обнаружить, что все уже ушли. ― Просто задумался. Рабочий день окончен, и ему бы тоже пора домой. Вот только Ацуши нелогично не хочется оставлять Дазая в одиночестве ― пусть тот и сидит безвылазно в своём кабинете целыми днями, как писатель, поймавший вдохновение. Даже за кофе не выходит, так что Ацуши исправно и без просьб таскает ему стаканы из автомата на первом этаже. Ёсано вскидывает бровь. Проходит в кабинет, берёт со стола Наоми пепельницу, стряхивает в неё серый столбик с наполовину выкуренной сигареты. ― Ёсано-сан? ― внезапно даже для себя зовёт Ацуши. ― Что такое? ― отзывается Ёсано, не оборачиваясь. ― Мне тревожно за Дазай-сана, ― говорит Ацуши то, что беспокоит его сильнее всего, почему-то немного стыдясь себя. Но ему становится легче ― как и всегда, когда делишься своей болью с тем, кому не всё равно. Ёсано какое-то время стоит, затягиваясь и выдыхая, вся в клубах сизого дыма ― в последнее время она слишком много курит и даже заработала от Фукузавы пару замечаний, но, по всей видимости, ей плевать. ― Мне тоже, ― едва слышно говорит она, наконец. ― С ним что-то происходит, да? ― сглотнув, спрашивает Ацуши и начинает теребить выбившуюся прядь волос ― как и всегда, когда нервничает. ― Думаю, ничего хорошего. Плечи Ёсано напрягаются. Она тушит окурок в пепельнице и, медленно подойдя к Ацуши, с печальной улыбкой гладит его по щеке. ― Понимаешь, зайчик… Некоторые раны даже я не в силах излечить. И никто не в силах. Только смерть.

***

За всю свою жизнь Мори Огай видел столько крови, что её количество давно перестало считаться в литрах. Она была разной: стылой, горячей, необходимой, подгоняющей больное, отчаявшееся сердце, хлюпала под подошвами рваных сапог, оставляя на истерзанных камнях и таких же душах грязные запёкшиеся разводы. Чужой и своей. Через руки Мори прошло крови столько, что они уже не по локоть ― по самые плечи, и не захлёбывается он лишь потому, что научился плавать в ней, как в водах священных рек. У всех она одинаково алая. Голубой не видел ни у кого. Кровь Чуи Накахары такая же, как у прочих людей ― алая, горячая и густая. И в последний раз её было столько, что пришлось выбросить ботинки ― те утонули в месиве по самую щиколотку. Казалось, она вытекла из тела Чуи вся, до последней багровой капли. Мори сам констатировал его смерть. Он давно не видел на своих руках крови Дазая, но почти чувствует её фантомный запах и вкус. Он всегда остро предчувствует Смерть ― в конце концов, они давние друзья. Партнёры, соратники ― как ни назови, всё будет верно. Нить судьбы, связавшая их, не из графена даже ― из такого материала, который и адское пламя не испепелит. Но у Дазая со Смертью связь ещё прочней. Мори всегда знал, что однажды она заберёт Дазая себе, и он ничего не сможет поделать ― как бы ни препятствовал, какие бы сделки ни предлагал, как бы ни пытался оградить Дазая от неизбежного. Мори всегда знал, что наступит момент, когда Дазай на самом деле будет готов. Но не мог даже предположить, что честь помочь ему выпадет именно Чуе.

***

Акутагава знает, что такое настоящая верность. Его верность ― выстраданная и вымученная, изувеченная и вечно голодная, как бродячий портовый пёс. Никогда не насытится и не получит ласки ― той, которой так просит, ждёт и заслуживает. От руки, дарующей эту ласку другим, ему прилетали только пощёчины. Он сам виноват, что посвятил себя человеку, который не способен даже на кроху взаимности. Но Акутагава его не винит. У каждого ― собственный крест, и лучше нести его с честью, чем пытаться сопротивляться себе. Он видел, как это было ― всё произошло на его глазах. Вся Портовая мафия видела. Но только он, пожалуй, единственный из всех понимает, почему Чуя это сделал. Просто в какой-то момент становится настолько невыносимо, что хочется сделать хоть что-то ― даже если знаешь, что бесполезно, даже если знаешь, что умрёшь. Стоя на крыше здания Портовой мафии, Акутагава кутается в плащ, пряча лицо в высоком воротнике, и тщетно гонит прочь мысли о чуде. Он уверен: Накахара Чуя не хотел смерти. Из всех людей, когда-либо встречавшихся на его пути, Чуя был человеком жизни, её истинным воплощением ― не бледной тенью, как он сам, не тем, кто торгуется за каждый день и час в надежде остаться в плюсе, как Мори, и уж точно не страстно желающим забвения, как Дазай. Накахара Чуя любил жизнь ― и это было взаимно. Наверное, он тоже просто надеялся на чудо ― не ждал и не верил, просто надеялся. Всем им, несущим свои кресты, это грёбаное чудо необходимо. Хотя бы раз в жизни. Кому-то везёт, кому-то… Нет. Акутагава закрывает глаза и представляет, как летит вниз, чувствуя всем телом ускорение свободного падения, и ветер в лицо, и врезающийся в рёбра горячий асфальт. Сердце сжимается от страха и восторга, и зов пустоты никогда не был таким громким и манящим, как сейчас. Акутагава отступает от края. Ему придётся научиться жить со всем, что произойдёт, он чувствует, уже очень скоро. Жить дальше. И ждать своего чуда.

***

Yokohama Landmark Tower ― самое высокое здание Йокогамы. Шестьдесят девять этажей, двести семьдесят три метра от поверхности земли. И всего одна пожарная лестница. Чёртова уйма ступенек. Дазай и сам не знает, почему решил не пользоваться лифтом. Он не передумает. Напротив ― с каждой ступенькой лишь укрепляется в своём решении. Он пройдет их все, пусть даже под конец придётся ползти. Это всё равно гораздо легче, чем ходить на две могилы вместо одной. Дазай поднимается, кажется, вечность и никак не достигнет самого верха. Не лестница, а дорога в ад. Для него ― в самом что ни на есть буквальном смысле. Дазай не обманывается: для таких, как он, в загробном мире заготовлены почётные места главных звёзд. Ему, наверное, даже любопытно, как там всё устроено. Хоть какое-то разнообразие. Наверное, это будет больно. Но Чуе тоже наверняка больно было умирать. Дазай много раз видел во сне его смерть ― и сны эти начались задолго до того, как Чуя погиб по-настоящему. Дазай никогда не признался бы вслух, но всякий раз, когда Чуя активировал Порчу, ему было страшно. Страшно смотреть, страшно чувствовать, но ещё страшнее ― ждать. Бездействовать в тот момент, когда из цветущих алым ран на теле Чуи ручьями текла кровь, молчать, когда он смеялся, будто безумный, расшвыривая вокруг себя бездонные чёрные дыры. Делать вид, что ему всё равно всякий раз, когда Чуя почти умирал на его руках. Почему всё вышло именно так? Почему, чёрт бы всё побрал, он ничего не почувствовал, когда Чуя на самом деле умирал, разрываемый изнутри на части собственной неуправляемой силой? Почему продолжал валяться в отключке, почему, твою мать, подвёл их обоих? Упрямо шагая к самому верху, Дазай внезапно чувствует злость. Если разобраться, то Чуя его опередил ― потому что иначе, чем самоубийством, его выходку не назвать. Он знал, что Дазай не очнётся, и совершенно осознанно шёл на смерть. Ради чего? Между ними так ничего и не случилось, не срослось, хотя могло бы. За прошедшие с момента его возвращения в мир живых три недели Дазай не единожды прокручивал в голове все намёки, слова и взгляды, которых, как оказалось, было достаточно для однозначного вывода. Они могли быть близки. Ближе, чем думалось, ближе чем многие люди, демонстрирующие близость. Они были близки, но иначе. Дазай не взялся бы утверждать, сколько крови друг друга прошло через их руки за все эти годы недомолвок и иносказаний, облечённых в споры о неважных вещах. Боль Чуи давно стала для него своей собственной — и это самое яркое свидетельство близости, которая у них, выходит, всё же была. Но Дазаю всегда было этого мало. Как жаль, что понял всё он только сейчас. На головокружительной высоте ветер остервенело треплет волосы и норовит сбить с ног, а звёзды очень близкие и одновременно далёкие, как никогда. Дазай вскидывает голову, подставляет ветру лицо, закрывается рукой от внезапно слишком яркого лунного света. Пожалуй, он мог бы залюбоваться видом, если бы вдруг имел такую цель. Он думает о галактиках. О миллиардах гаснущих звёзд, среди которых наверняка были и их с Чуей собственные. Порой он задумывался о том, не равно ли количество звёзд количеству всех когда-либо живших на Земле людей. Это было бы завораживающе символично, до мурашек по коже. Чуя не с ним, но в его голове ― постоянно, ночью и днём. И сейчас тоже. Дазай думает о нём каждую минуту ― о том, что было, о том, что могло бы быть. О том, чего не случилось, он думает особенно часто, и от этих мыслей неизменно тоскливо сжимает грудь. Чуя теперь с ним всегда ― в мыслях, голове, сердце. Интересно, можно ли считать это двойным самоубийством? В кармане вибрирует телефон. Дазай безразлично смотрит на входящий от Куникиды и, выключив телефон, бросает его в пропасть под ногами. Интересно, а есть ли по ту сторону особое место для самоубийц? Может быть, там они с Чуей встретятся? Это, пожалуй, единственное, что ему по-настоящему интересно. Дазай с удивлением понимает, что впервые в жизни чувствует не просто облегчение, а что-то, похожее на радость. Радость от того, что, наконец, делает то, что правильно. Единственное, что придаёт его жизни смысл. Его сердце бьётся ровно. Дазай прыгает.

________________________________

Дазай смотрит сверху вниз на то, как суетятся парамедики около его тела, лежащего в луже крови, и ему отчего-то смешно. Никогда прежде он не был таким лёгким и таким… цельным. Никогда при жизни он не был таким не_пустым. ― Ну и какого хрена ты так долго? Дазай оборачивается. Чуя сидит на парапете, подтянув одну ногу к груди и обхватив колено руками, смотрит с таким видом, как будто Дазай задолжал ему пару сотен лет жизни и никак не расплатится. Теперь в их распоряжении вечность. Вечность, над которой не властна судьба и люди. О вечности Дазай не мечтал. Он мечтал о покое, но и так тоже неплохо, пожалуй. ― Я мчался к тебе на крыльях любви, ― пафосно говорит он, и Чуя вздыхает, качая головой. ― Ты и после смерти остался невыносимым придурком. ― Никто не говорил, что смерть меняет людей. ― Дазай пожимает плечами. ― По всем законам жанра, сейчас я должен быть своей худшей половиной. ― Ещё хуже, что ли? ― Чуя иронично приподнимает бровь. От мелких морщинок на его лице не осталось и следа, и он весь будто наполнен светом. Волосы ― яркие рыжие всполохи ― треплет ветер, и Дазай хочет до них дотронуться. Теперь он знает ― Смерть делает их лучше. Избавляет от сомнений, страхов и одиночества ― ведь избранный ею больше никогда не будет один. ― Нам пора. И так задержались. ― Чуя встаёт и протягивает ему руку. ― Пойдём. Дазай смотрит на его руку, а потом в лицо с непониманием. Чуя раздражённо фыркает и закатывает глаза, и это так… знакомо, что у Дазая от тоски и восторга сбивается с ритма сердце. Это… странно. Разве он всё ещё способен что-то чувствовать? Интересно, а если он скажет то, что не сказал, сейчас, это будет иметь значение? Склонив голову к плечу, Чуя смотрит на него испытующе. Дазай касается его руки, сжимает длинные пальцы в своих ― и сперва не чувствует ничего. Всё верно, они ведь оба… Мертвы. А потом приходит тепло. Оно разливается от кончиков пальцев по руке вверх, доходит до плеча, согревает грудь, от него будто бы светлеет в голове и, будь они живы, наверняка участился бы пульс. Дазай удивлённо смотрит на свою ладонь, охваченную алым светом ― и на ладонь Чуи, освещённую голубым. ― Что это? ― Понятия не имею. ― Чуя с интересом разглядывает их соединённые руки. ― Посмертные спецэффекты ― не мой профиль, знаешь. Но это точно нас не убьёт. Он криво ухмыляется, глядя Дазаю в глаза. ― О чём ты думал? ― спрашивает Дазай. ― Порча, Чуя? Серьёзно? Ты надеялся, что я приду? Чуя отводит взгляд. Долго смотрит на алую линию горизонта, поглаживая пальцы Дазая, и в конце концов улыбается. ― Надеялся. А ты, мудак, так и провалялся. Но знаешь… Я не жалею. ― Он смотрит на Дазая как-то шало, слишком уж хитро, и добавляет: ― Как ещё я мог понять, что ты от меня без ума? ― Верно. ― Дазай вглядывается в его лицо, в который раз за жизнь и… смерть отмечая, какой он всё-таки красивый. Смерть избавляет от необходимости скрывать очевидное. ― Ты никогда не хотел научиться летать, Дазай? ― Всегда хотел. ― Что ж, ― Чуя улыбается и, отпустив его руку, шагает в бездну, топчется по воздуху, как по асфальту, и манит Дазая за собой, ― твоё время пришло. Смотри только, не испугайся с непривычки. Дазай качает головой, улыбаясь ему в ответ. ― Я больше ничего не боюсь. ― Тогда вперёд. Поверь, это лучшее, что могло случиться с тобой.