Письма и пистолет

      Бросив на пол тонкий лист бумаги, покрытый аккуратными печатными буквами, я опустила голову на руки. Как часто в последнее время я сижу так, то ли уснув прямо за столом, то ли скрывая слезы? Часто. Очень. Слишком часто.       Очередное письмо. Прислуга оставила его на моем столе, сообщив, что «дядя» уже видел его. Она нарочно говорила «дядя», подчеркивая свое отношение к происходящему. Дядя, да. Так уж вышло, что моя мама — его сводная сестра… Прислуга не любит меня и из-за нее, ведь официально мама — домоправительница, и они все ей подчиняются. Не все одобряют такое отношение, но маме так проще. Она получает «свои деньги», за которые не должна отчитываться, занимаясь тем, чем и должна заниматься старшая сестра хозяина… Или, если вернее, теща хозяина…       Пока еще не теща. Мы помолвлены… Вроде бы. Было не просто, но ему удалось получить разрешение на наш брак, и на этом все закончилось. Он говорил, что пока еще рано, да и я считала так же. Журналисты писали всякое… Быть может, наша свадьба заткнула бы их грязные рты. А, быть может, наоборот.       Роман с племянницей. Дядя и племянница… Они всегда подчеркивают наше родство. Интересно, как они назовут нашего ребенка? Сыном или двоюродным внуком? Почему-то мне кажется, что будет мальчик. Хотя по всем признакам — это девочка… или, может, сразу мальчик и девочка?       Только узнав о беременности, Альф запретил мне выходить куда-либо одной. Так бывало и раньше, поэтому никто ничего не заподозрил. Только он и мама знали, что в этот раз все будет иначе. Раньше такая «забота» раздражала меня, и я любила портить нервы охранникам, таская их по магазинам, или вынуждая присутствовать на «женских» встречах. Бывало, нам с подругами удавалось обмануть охрану и сбежать от них. Такие выходки приводили Альфа в бешенство…       Отогнав воспоминания, я вновь взяла в руки письмо.       «Моя милая Гели,       Я готов бороться за тебя. И готов победить. Я подарю тебе алмазы звездного неба, которых не даст тебе он. Ты для меня больше, чем женщина. Ты моя муза, моя богиня, мой кислород. Я больше не могу без наших встреч.       Прошу, скажи ему все. Уедем вместе, чтобы больше никогда не вернуться. У меня нет миллионов, но есть намного больше — наша любовь.       Прочти эту легенду:       Дочь одного китайского императора была влюблена в простолюдина. В Китае подобные браки были запрещены, но девушка была готова отказаться от титула принцессы. Тогда отец пошел на отчаянный шаг: в обмен на отказ от юноши он предложил дочери трон, дав сутки на размышления. Подумать только, стоит отказаться от простолюдина — и назавтра она станет императрицей!       Но утром в Китае был старый император. И новая семья.       Подумай об этом, Гели»       Я смяла письмо, превратив ровный лист бумаги, вышедший, должно быть, из одной из добротных институтских печатных машинок, той, в которой была самая свежая лента — уж больно чистым был текст, в подобие небольшого мяча, и с силой закинула его в угол комнаты. Ненавижу! Ненавижу!       Схватив тяжелую, черную телефонную трубку, я по памяти набрала знакомый номер. — Фотоателье Гоффмана…       Какое счастье, это она. Мне не придется говорить с… — Хенни… — выдохнула я, не зная, с чего начать. — Гели? Ты как? Что-то случилось? — Да. Ханс случился. Альф у вас? — я не смогла сдержать слез, и, должно быть, мой голос выдал это. — Нет. Но он заезжал… Гели, я сейчас приеду! Я с тобой! — Приезжай, — я опустила трубку. Заезжал. Наверняка не просто так, а чтобы увидеть Еву…

***

      Спустя буквально полчаса Генриетта сидела на моей кровати, нежно поглаживая мои растрепанные волосы. Не спрашивая ничего, она позволила лечь ей на колени, и сама принялась рассказывать обо всем. По ее словам выходило, что ничего серьезного не произошло: «малышка Ева», как звал ее Гоффман, влюбилась в Альфа, и тот всего лишь оказывает ей небольшие знаки внимания. — А она что говорит? — решилась спросить я. — Да ничего. Мы и не говорим с ней, разве что по делу. О чем еще? — Хенни наклонилась ко мне. — С ней не интересно. Она понимает в моде, но не может себе позволить ничего стоящего. А книги и кино… Это не для нее. И образования у нее нет. Болтает впустую да и только. — Но Альфу нравится, — я повернулась на спину, чтобы видеть лицо подруги. — У нее есть то, чего нет у меня. Молодость. — А по остальным параметрам ты выигрываешь, — Хенни вздрогнула, когда в комнату без стука вошла служанка. Она сделала вид, что пришла лишь затем, чтобы предложить нам чай, но для меня было очевидно: это лишь повод. Прислуга опять грела уши за дверью. Попросив травяного чаю для себя и чего-нибудь сладкого для Хенни, я проводила прислугу взглядом, и, заметив бумажный шарик в углу комнаты, встала, с трудом справившись с головокружением, чтобы показать подруге письмо: — Прочти сама, — Хенни кивнула, осторожно разворачивая тонкий, желтоватый лист бумаги, пригодной, быть может, для письма, но никак не для машинки. Да и откуда ему, простому студенту, было взять нормальную бумагу? Хорошая машинка, не рассчитанная на подобные, пробила тонкий лист почти насквозь, так, что с обратной стороны до сих пор были заметны изящные оттиски букв.

***

— Не ври мне, я и так все знаю, — я вздрогнула. Именно такие слова использовала моя мама. Быть может, их общий отец… Нет, вроде бы, он предпочитал розги. Значит, Клара начинала серьезные разговоры так? Наверное. Можно будет спросить при случае. — Вас видели в кафе! — Разве я отрицаю? — я вскочила с оббитого синим бархатом дивана, и принялась расхаживать по комнате. Темно-серые, отделанные серебром, стены. Массивная дубовая мебель. Эта чертова хрустальная люстра… Обстановка, призванная производить впечатление, давила на меня. Здесь, в окружении роскоши, я чувствовала себя еще хуже. — Мы просто говорили! — Да о чем с ним говорить? — я вздрогнула, когда и Альф поднялся со своего кресла. Вопреки слухам, но никогда не поднимал на меня руку, но сегодня он выглядел угрожающе. Он повернулся ко мне, преградив путь, так, что я оказалась в своеобразной ловушке: справа стол, слева шкаф… Сзади стена… — Он целовал тебя!       Целовал? Теперь это так называется?       Если бы я сказала, что Ханс не пытался поцеловать меня, это было бы ложью. Он предпринял не одну попытку. Даже в день нашего знакомства, на том пикнике, он взял меня за локти и, зажмурившись, потянулся ко мне губами. Я увернулась, мягко отстранив его, и даже что-то сказала… В тот вечер он еще дважды пытался поговорить со мной, нарочито скрывая слезы…       Нашлись даже те, кто пожалел его. Со смехом мне советовали быть к Хансу снисходительнее: дескать, влюбился парень, бывает. Мужчины считали, что такое внимание должно льстить мне, ведь им льстила бы влюбленность молодой секретарши… Вот только последствия у этих историй могут отличаться. Не каждый мужчина, увы, понимает это. — Он поцеловал мою руку! При встрече! — попытка ускользнуть провалилась. Альфу удалось поймать мои запястья. В ужасе я отвела взгляд: в его глазах было столько злости, что ее хватило бы, наверное, на роту солдат. — Не надо… — Что не надо? — я чувствовала, как под его руками пульсируют мои вены. Он сжал слишком сильно, надеюсь, следов не останется. Или лучше, чтобы они остались? — Гели, я не причиню тебе вреда. Ты этого боишься? — кивнув, я невольно всхлипнула. Да, в какой-то момент мне показалось, что сейчас он меня ударит. — Будь послушной девочкой. Там, где мы сейчас, слишком легко оступиться, а то, что ты делаешь…       Я не заметила, как жесткий захват сменился на объятия. Уткнувшись в его грудь, я позволила себе плакать. Его запах, знакомый с детства, но теперь звучащей иначе, помог мне успокоиться. — Я не виновата, — прошептала я, — хоть ты поверь, что я не виновата… — Хочешь, чтобы он исчез? — я вздрогнула. Альф способен на многое, если… — Нет. Не надо крови. Мы… Я разберусь…

***

      Он вытряхнул содержимое моего чемодана на кровать и принялся придирчиво перебирать его, то и дело, отбрасывая вещи в сторону. — Что на этот раз, — попытка удержать его за локоть провалилась. — Ничего не годится, — Альф обернулся ко мне. — Есть наряды, подходящие для прогулок, а для приема надо купить что-то другое. — Ты собираешься указывать, что мне носить? — не раз я говорила, что согласна на роль любимой женщины, но не любимой игрушки. Альф соглашался, миролюбиво подняв руки, но снова и снова мы возвращались к этому разговору. — Ты сам сказал, что я могу покупать все, что захочу! — Да, сказал, — Альф словно и вовсе не заметил, как я повысила голос. — У тебя отличный вкус, но мало знаний и опыта. Я попрошу кого-нибудь помочь тебе с этим. Хотя бы это… — он взял в руки мое блестящее платье с меховой накидкой. — Это никуда не годится, — я побледнела. Месяц назад он говорил, что я выгляжу шикарно, и вот… — Нет, это подойдет для театра, или бала вроде того, на котором ты в нем была, но не для приема. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя сочли простушкой? — Что с ним не так? — прошептала я, сев. Минуту назад он говорил, что у меня отличный вкус, а теперь это… — Все. Слишком блестящее, слишком открытое, слишком нарядное… В том обществе принято другое. И, хотим мы того или нет, нам придется вписаться и в него. Я уже год пытаюсь объяснить тебе некоторые вещи, но этот твой характер… Это у нас с тобой общее, — Альф обнял меня, сев на ручку кресла. — Здесь есть определенные правила, и они касаются всего, даже нарушения правил. А мы и так уже кое-что нарушили.       Я с раздражением взглянула на него. Правила? Уж я-то знаю. Сколько раз мы ругались из-за того, что я выбрала не тот бокал для вина, или не тот нож. Порой они отличались лишь размером, и то не сильно, и в моем прежнем мире никто бы не обратил на это внимания. А эти чертовы правила приветствия? То, как и в каком порядке можно садиться за стол… Правила, ограничения… И самое ужасное: это они закрывали мне путь в эстраду и оперетту, в то время, как для оперы я «пока еще слабовата». Конечно, ведь я не училась с детства, как многие оперные певицы… Любая другая могла бы совершенствоваться на сцене, но не я. Только опера или ничего… — Замени меня, если я не подхожу, — я отвернулась. За этот год, увидев светскую жизнь с изнанки, я успела ее возненавидеть. — Ни за что, — он прижал меня к груди, так, что было сложно пошевелиться. — Мне не нужна другая. Я мог бы выбрать «официальную» спутницу, если бы видел, что ты никуда не годишься. Но я вижу тебя настоящую. Ты алмаз, который может стать бриллиантом. И ты станешь. Но придется много работать.       Я кивнула. У меня не было выбора.

***

      Одним из раздражавших меня правил было то, что на балу я не могла отказать в танце пригласившему меня мужчине, если только этот танец не был обещан тому, с кем я пришла. Я должна была танцевать, если не хотела казаться высокомерной. На мужчин это не распространялось, и Альф, обладавший исключительным слухом, но совершенно отвратительной пластикой, мог с чистой совестью обсуждать что-то с коллегами.       Любила ли я балы? Лишь отчасти. Танцевать мне нравилось, но для общения с людьми я предпочитала выбирать места тише, здесь же гремела музыка, и приходилось повышать голос. Не то, чтобы я не любила шум: на концертах и в театрах я бывала с удовольствием, но толпа народу, хаотичные движения, музыка, зачастую плохо соответствовавшая моменту, алкоголь, от которого нельзя было отказаться, все это утомляло меня настолько, что следующий день я проводила в кровати, пытаясь хоть как-то унять головную боль.       Ханс, воспользовавшись ситуацией, пригласил меня. Он даже не скрывал, что сделал это, чтобы поговорить. — Когда ты ему скажешь? — начал он разговор, не дав мне сделать и пары шагов. Он вел, и делал это весьма неплохо, не учитывая, однако, что и я хорошо танцую. Он был бы отличным партнером для далекой от музыки девушки, готовой доверить ему все. Я же привыкла к другому. — О чем? — можно было не спрашивать, но стоило выиграть время. — О нас, Гели. Когда? — я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу. О… нас? — Нет никаких «нас», — пришлось применить силу, чтобы не позволить крепче обнять меня. — Держи дистанцию. — Не хочу, — он усмехнулся, вновь попытавшись прижать меня. — А я хочу, — к счастью, именно в этот момент музыка позволяла сделать пару шагов от него. — Мы помолвлены. — Помолвку можно и разорвать, — я увернулась от его попытки поцеловать меня в висок. Хорошо, что он выше меня… — Но я не хочу. Я счастлива, понимаешь? — я посмотрела в его глаза. Серые, глубокие, с легким золотым оттенком… Что было в его взгляде? Кажется, разочарование. Или недоверие? — Нет, это ты не понимаешь, что не счастлива, — Ханс повысил голос, что заставило меня оглядеться. Вроде бы, никто не услышал. Впервые я была рада столь громкой музыке. — Пожалуйста, обрати внимание на кого-нибудь другого, — собрав остатки вежливости, выдавила из себя я. — Я с Альфом. — Нет другой, Гели. Только ты мне подходишь…       К счастью, этот танец закончился, и можно было вернуться на места. Не скрывая облегчения, я освободилась из его объятий. — Прости, но я люблю другого. — Посмотрим, — Ханс усмехнулся. — Я всегда добиваюсь своего… Я села рядом с Альфом, изо всех сил пытаясь скрыть свое состояние. Но разве можно было хоть что-то утаить от него? Впрочем, он редко понимал причины того или иного. — Вы ругались как давние супруги, — пошутила одна из женщин лет сорока, или, быть может, старше. Ей виднее. — Кто этот юноша, Гели? — Друг Хенни. Мы обсуждали спектакль, — на ходу солгала я. — Ох, молодежь… Смотри, Адольф, уведут…       Мне хотелось ответить. Непременно прямо, не щадя ее чувств. Уведут? Разве я похожа на собаку, которую можно увести за поводок? Разве не я решаю, с кем мне быть? К счастью, вновь заиграла музыка. Должно быть, заметив, что Ханс вновь идет ко мне, Альф встал и подал мне руку. Этот танец будет его. И наплевать, как он танцует.

***

— Может, прогуляемся? — предложила Хенни, отложив письмо. Та, прежняя Гели, очень любила гулять. Но эта… Я пока еще не знала, какой стану. Говорят, беременность меняет женщину. Буду ли новая я устраивать Альфа? — Попросим охрану отойти подальше и поболтаем? — Прости, нет. Слабость меня уже доконала, — пожаловалась я. — Ты не заболела, родная? — эти эпитеты, звучавшие немного фальшиво, забавляли меня.       Маленькая Генриетта копировала стиль общения дам из высшего общества. Вот только, будучи совсем юной, она не понимала, что эти почтенные фрау чаще всего ненавидят друг друга. Я уже успела осознать это, как и то, что друзей среди «них» у меня не будет. Зато у меня была Хенни. — Уже три месяца, — выпалила я, не зная, как подвести разговор к нужной теме. Фраза могла значить и что-то другое, но по порозовевшим щечкам подружки было ясно, что она поняла меня правильно. — Мне бы отдохнуть, а тут это все. — Гели! — Хенни обрадовалась новости, будто имела отношение к малышу. — А… Как Альф воспринял? Он же знает, да? — Совсем недавно сказала им с мамой, — я кивнула. — Как… Да рад, конечно…

***

      Я лукавила.       Несомненно, Альф хотел ребенка. Но, в то же время, он всерьез думал о том, чтобы никогда не иметь детей. Хотя бы потому, что врач диагностировал у него эпилепсию, которая, по словам того же врача, могла передаться и детям. Да еще и наша родственная связь…       Услышав о беременности, он поцеловал меня в лоб, и, пока мама поздравляла меня, тихо удалился в свой кабинет. Я хотела было пойти за ним, но была остановлена мамой: — Пусть попереживает, — шепнула она. — Мужчины на это странно реагируют. Увидишь, он будет рад.       Мама была права. Но не до конца.       Он просидел в кабинете весь вечер, а ночью пришел ко мне. Мы проговорили почти до рассвета. То и дело Альф повторял, что контролировал все, и не понимает, как такое вообще могло произойти, в итоге я предложила напомнить, откуда вообще берутся дети. — Мы родственники, — ответил он. — Я и насчет брака волнуюсь, а теперь еще и это… — Ребенок, Альф. Не «это»! — Прости, — он принялся расхаживать из стороны в сторону. — Может, запишем его моим пасынком? — Ты вообще в своем уме? — я почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Если ты не хочешь — сроки позволяют! Решай, мистер Вольф, — я назвала его «партийным именем», как всегда делала во время серьезных размолвок, словно показывая, что могу быть и не с ним…       Но я не могла. — Я хочу, — сев рядом, Альф обнял меня. — Но общество… Они будут искать изъяны. Пока что наш роман — лишь слухи. Товарищи советуют мне продолжать держать все в тайне. Я не хочу этого, поверь. Но свадьба и ребенок, да еще в такое время… А вот если сначала ребенок от другого, а потом уже — свадьба? Быть может, так лучше? Он будет звать меня папой, будет похож — так ведь и Лео — моя копия… Никто ничего не заподозрит… — Мориса отцом запишем? — прокомментировала я. Сама идея казалась мне настолько отвратительной, что я могла позволить себе шутить на эту тему. — Ну не начинай! — он встал, случайно опрокинув стоявшую на прикроватной тумбочке статуэтку. Крошечная балерина упала на ковер, но и это не спасло ее. Правая рука откололась вместе с причудливо украшенным лепестками лифом, оставив на месте груди статуэтки дыру. Замешкавшись, Альф остановился. — На счастье? — неуверенно спросил он. — Я любила ее, — прошептала я, подняв осколки. — Выбрось. И оставь меня, — кивнув и взяв из моих рук осколки, которые прежде были статуэткой по имени Бэтти, он, ссутулившись, вышел, обернувшись лишь возле двери. Этого мгновения хватило мне, чтобы успеть добавить главное: — Ребенок родится, хочешь ты этого или нет.       Он кивнул. И больше не поднимал эту тему.       Но его отношение ко мне изменилось. Он стал будто бы заботливее, нежнее. И в то же время словно хотел окончательно запереть меня в четырех стенах.       Но теперь я и не возражала.

***

      Звонок в дверь отвлек нас от разговора. После третьего повтора, поняв, что прислуга не собирается открывать, я встала, и, попросив Хенни подождать, нехотя направилась к двери. — Кто? — зачем-то спросила я, рассмотрев в глазок молоденького юношу-посыльного с охапкой роз в руках. — Подарок для фройляйн Гели, — отозвался юноша. Опасаясь подвоха, я осторожно открыла дверь. — Кто отправитель? — Не знаю. Хозяин сказал, что ему показалось, что за букетом приходил то ли водитель, то ли секретарь.       Вздохнув, я приняла цветы их рук мальчишки. Надеюсь, Альф занят работой, а не известной мне фройляйн. Но получить розы, особенно темно-красные, мои любимые, было приятно. — Спасибо. И… вот, держи, — я протянула мальчику пару монет, которые держала на столике у двери специально на случай появления посыльных. Обрадованный юноша взял деньги, и, широко улыбнувшись, убежал вниз.       Обернувшись, я заметила, что Хенни все это время наблюдала за мной: — Ну что, будешь еще сомневаться? — Мне интересно, за что он извиняется? — перебирая букет, отозвалась я. Но записки или чего-то подобного в нем не нашлось. — Но знаешь, все равно приятно… — Ты прекратишь или нет? Да мне за всю жизнь таких букетов не дарили! — подруга изо всех сил старалась изобразить сердитый взгляд, но это слабо ей удавалось. В ее глазах, улыбке, и даже позе: она держала руки на талии, отчетливо просматривалась игривость ее настроения. — Какие твои годы? — щекой я прижалась к одной из роз и закрыла глаза. Быть может, Хенни права, и вся эта интрижка с Евой — лишь игра? В сущности, нет ничего страшного в том, что они пару раз сходят в оперу. Девочке это даже полезно…

***

      Сказать, что экзамен я провалила по вине Ханса, значило расписаться в своей полной непригодности к карьере на сцене. Но чем дольше я думала о том дне, тем лучше понимала6 без него я могла сдать. Теперь экзамен перенесли, сначала на пол года, а, узнав о моей беременности — на год. Мой педагог и куратор поздравила меня, сказав, что теперь-то она понимает, в чем было дело. Голос меняется во время беременности, а у начинающих, как я, это заметно сильнее. — Сцена подождет, сейчас важнее выносить и родить, — на прощание сказала она, запретив мне петь «профессионально». По ее словам — это может навредить связкам, как если бы я пела во время простуды, или в «эти дни». Странно, но в оперетте «эти дни» никому не мешают…       Но оперетта не для меня, не для моего «особого положения в обществе»… Быть может, сдай я тогда, сейчас я бы чувствовала себя увереннее? Об этом можно было бы порассуждать, но мы никогда не узнаем правду. Я вообще плохо помню тот день. Помню только, как Ханс невпопад аплодировал мне. Как в ответственный момент закричал «Ты прекрасна!»…       Я не могла сосредоточиться. Не могла попасть в ноты, да и как петь арию брошенной невесты, когда в зале происходит такое? С горем пополам, я выдержала первый этап, и, уйдя со сцены, спросила, можно ли вывести его из зала. — Концерт открытый, дорогая, — прокомментировал один их педагогов по вокалу, седой мужчина с внешностью английского лорда. — Поверь, настоящие певицы и не с таким сталкиваются…       Мне оставалось уйти. Хотелось спрятаться, туда, где никто не найдет, отсидеться, и, быть может, выйти последней, быть может, он устанет ждать… Настоящие певицы? А я, я какая?       На сцену я вышла ближе к концу, но все же не последней. Все шли в алфавитном порядке, и я решила не выделяться. Некоторые студенты и так сторонились меня, подшучивая на тему того, какой я стала зазнайкой. Одно время любимой шуткой одной из студенток была о том, что, если продать мою сумочку, она сможет месяц не работать, и еще даже останется. Однажды, не выдержав, я положила перед ней злополучную сумочку со всем ее содержимым, сказав лишь «Возьми, если так нужно»… Я хотела уйти спокойно, но вслед мне посыпались проклятья. Она кричала, что «таким, как я» ничего не стоит купить и сто таких сумок… И много чего еще…       Вечером я получила и от мамы, и от Альфа. Они наперебой давали советы, как следовало ответить, но все сводилось к одному: я не должна была ввязываться в конфликт. Скандалы нам не нужны. Особенно сейчас…       Мне выпала финальная ария «Русалки», ради любимого отдавшей сначала голос, а после — и жизнь. Что чувствовала она, взлетая в небеса, чтобы стать ангелом, и видя любимого с другой? Что чувствую я, когда знаю, что Альф с…       Вложив в арию все свои чувства, я пела, глядя не на зрителей, а словно сквозь них. Вот он, мой любимый. Чего я хочу? Хочу ли я счастья? Да. Для него. И если для его партии так важно скрыть меня — быть может, лучше пока еще остаться в тени?       На словах о том, что я желаю ему счастья, пусть и без меня, Ханс выкрикнул: — И правильно! Бросай его! — и бросил на сцену букет красных роз. На светло дереве сцены их лепестки были похожи на капли крови. Слишком похожи. В зале послышались смешки, мой голос дрогнул…       Вердикт был однозначен: я провалилась. Не добрала совсем немного. Не глядя по сторонам, я шла к машине, где меня уже ждал водитель. Оставаться с сокурсниками, поздравлять их с успешной сдачей экзамена и принимать фальшивые ободряющие фразы совершенно не хотелось. — Гели! — запыхавшийся Ханс схватил меня за руку. — Ты была лучше всех. Эти… Да они просто тебе завидуют! — он попытался обнять, так, что мне не сразу удалось увернуться. — Дорогая, ты чего? Я тебя поздравляю! Вот, держи, — он протянул мне букет, в этот раз белых роз. — Я предпочитаю красные, — ответила я, наплевав на то, что в «обществе моего уровня» подобное поведение сочли бы слишком грубым. — Понял, исправлюсь, — парень, нет, молодой мужчина, шел рядом, не зная, куда деть не принятый мною букет. — Ты не переживай, сдашь еще. Ты ведь талантливая, моя муза. А знаешь, я тут, пока смотрел на тебя, сделал пару набросков… Какой тебе больше нравится, — придерживая цветы локтем, он открыл блокнот и продемонстрировал два моих портрета. Стоило отметить, что портретистом он был отменным, в то время, как Альф совершенно не умел писать людей. — Хочешь, на холст перенесу? Что лучше, акварель или масло? Или, может, карандаш? Смело и современно, не находишь? — Исчезни, — тихо произнесла я, садясь в автомобиль. Хотелось выхватить розы и пару раз, от души, огреть его ими, оставляя на смазливом личике следы от острых шипов. Хотелось разорвать его блокнот… Но мы не должны привлекать внимания. — Пока, дорогая. До встречи, — с улыбкой и нарочито громко произнес он, положив розы на переднее сидение автомобиля. — Фройляйн расстроена результатами экзамена, — пояснил он водителю, и, не глядя на него, послал мне воздушный поцелуй. — Поднимите крышу, — тихо попросила я водителя, жалея о том, что не настояла на присутствии Шрека. Он бы все понял без слов.       Проехав пару кварталов, водитель решил высказаться: — Как думаете, дядя его одобрит? — с усмешкой начал он. Знал ли он о наших отношениях? Да. Это было понятно по его тону, и по взгляду, будто случайно брошенному в зеркало заднего вида. — Нет. И я тоже, — коротко ответила я, показывая, что не желаю продолжать разговор. — Зачем же тогда вы взяли цветы и позволили проводить вас? — Разве я позволила? — я нервно теребила ремешок на новой сумке. Он всего лишь прислуга, и я могла бы приказать ему заткнуться, но отчего-то не делала этого. — Знаете, фройляйн, всегда можно дать человеку понять, что вы не хотите его общества… — А что, если человек отказывается это понимать? — спросила я напрямую. — Тогда надо объяснить, — водитель закурил. — Пожалуйста, выбросьте сигарету, — от табачного дыма голова закружилась. — Помнится, вы позволяли себе курить, — затянувшись, мужчина продолжил, — женщинам льстит внимание мужчин, не так ли? Мой предшественник Морис, насколько мне известно… — Выбрось сигарету и заткнись! — почти выкрикнула я. Брезгливо поморщившись, водитель подчинился.

***

      Не раз я слышала, что отнимаю у Альфа слишком много времени. Тогда, когда прошу посвятить мне вечер, когда иду с ним на прием, когда, опав в неприятности, прошу его помочь. Это говорилось нарочито громко, чтобы слышала я, и тихо, когда я не должна была слышать. Порой это говорили и мне… И я последовала совету. Я делала все, чтобы стать просто его тенью. Не мешать. Не отвлекать. И что же?       Появилась Ева…

***

      Мы вздрогнули, когда Альф открыл дверь с такой силой, что в окнах задрожали стекла. — Это как понимать? — прокричал он, бросив на пол букет. — Ты совсем совесть потеряла? — Я… — я подняла на него взгляд. Его глаза блестели, словно он хотел прямо сейчас наброситься на меня. На виске пульсировала вена, как и всегда, когда он приходил в ярость. Хенни невольно вскрикнула. — Разве это не от тебя? — И это? — он бросил мне сложенный пополам лист картона. Развернув его, я прочла выведенное каллиграфическим почерком «Любимой Гели от Ханса». Я растерянно посмотрела на Хенни. — Но там не было записки, — подруга встала, словно закрывая меня. — Мистер Вольф, я сама поставила букет в вазу, и не увидела… Альф молча опустился на стул. Ему понадобилось несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — И ты не видела? — тихо обратился он ко мне. — Конечно, — я посмотрела на него. Прежняя Гели закатила бы скандал, и, чего доброго, ушла бы до утра гулять по ночным улицам Мюнхена. Но новая я не сделаю этого. — Мне не нужны цветы от других мужчин. — Сколько говорить — будь внимательнее, — встав, Альф поцеловал меня в макушку, и, не извинившись, вышел, оставив розы лежать на полу. Стоило двери закрыться за ним, я встала, и, наспех собрав цветы, выбросила их в окно. Розы больше не казались мне красивыми.

***

      Обычно Альф уходил рано, тогда, когда я еще спала. Прислушавшись ко мне, он больше не будил меня, позволяя отдохнуть, а после позавтракать в постели. Но этот день был другим.       Разбудив меня легким, но грубым похлопыванием по плечу, Альф протянул мне газету: — Что ты на это скажешь? — Еще сонная, я не могла сконцентрироваться на тексте, но разобрала смысл. По всему выходило, что я беременна от некого ухажера, художника, с которым меня видели после экзамена. — Кому рассказала? Или все же… — Нет! Он твой! — я схватила Альфа за руку. — Только маме, тебе, Хенни и врачу, я клянусь!       Альф кивнул своим мыслям. — Все проверенные. Будем думать, — не поцеловав меня, он вышел из комнаты. Я с головой накрылась одеялом, словно пытаясь спрятаться от этого мира.

***

      Мне нужно было развеяться.       Накинув легкий плащ: сентябрьское утро, как и полагалось, было прохладным, я вышла из квартиры. Хотелось пройтись по торговым улицам, подумать, быть может — посмотреть на детские вещи. Я завидовала парочкам, гулявшим по детским магазинам. И искренне жалела бедно одетых беременных, с грустью рассматривающих дорогие кружевные вещи в витринах. Я бы хотела помочь каждой из них, но Альф просил меня не делать этого… — Гели, — в этот раз Ханс поймал меня на лестничной клетке. Он был одет в широкий плащ того же цвета, что и мой. Должно быть — выбирал специально. — Я все устроил, дорогая.       Теперь все знают, что мы вместе. Давай уедем прямо сейчас? — Уходи, — коротко ответила я. Выходит, это он рассказал журналистам. Но откуда он узнал? Впрочем не важно… Или… Неужели куратор? Но я верила ей… — Гели, хватит притворяться! Скажи, это он выбросил мои розы? Он, да? Я знаю, ты меня любишь… — Не люблю! Уходи! — почти закричала я, наконец-то высвободившись из его захвата. — Это я их выбросила! И выброшу все, что ты еще притащишь! — Ах так? Может, такой подарок тебе больше понравится! — резко вытащив из кармана мертвого котенка, Ханс бросил его в меня. — Так получай! Ты все равно будешь моей, тварь! Со мной или не с кем, поняла!       Вскрикнув, и пытаясь увернуться от трупика, я сделала шаг назад. Опоры под ногой не оказалось, и, не удержавшись, я упала вниз, больно ударившись головой и бедром. — Думай, пока жива, — прошептал Ханс, пройдя мимо, и держа котенка за хвост. Я успела заметить, что глаза животного были приоткрыты и казались неестественно красными, а из рта, подобно тряпочке, свисал синий язычок. Котенок был задушен. Даже моих знаний хватило, чтобы понять это.       Выходит, он готовился к отказу?       С трудом встав, я поднялась в квартиру и позвала прислугу, попросив срочно вызвать врача. Она выглядела испуганной и взволнованной, помогла мне дойти до кровати, и всю дорогу повторяла, что ничего не слышала. Я лишь кивала ей. Не важно. Куда важнее малыш… Если он жив…

***

— Расскажи мне все, — проводив врача, Альф вернулся ко мне. К счастью, с ребенком все было хорошо. Врач рекомендовал пару дней постельного режима и выписал успокоительные, которые мне явно не повредят. — Ханс, — одними губами прошептала я. — Он приходил. Ждал меня… — Малышка, это он столкнул тебя? — уточнил Альф. — Он напугал, упала я сама, — я смотрела в его глаза, и в этот раз была уверенна: он мне верит. — Альф, можно я тебя кое о чем попрошу? Сделай так, чтобы он больше не появлялся. Как угодно, но сделай, — обняв его за шею, я наконец-то позволила себе плакать.       Дверь без стука открыли. Вошел Герхард, знакомый мне по партийным съездам. — Герр Вольф, вы срочно нужны там, — проговорил он, с раздражением глядя на меня. — Ты идиот? На мою племянницу совершено покушение! Закрой дверь с той стороны, придурок, — прорычал Альф, не отпуская меня, и за это я была благодарна ему даже больше, чем за все то богатство, которым он окружил меня. — Иди, — шепнула я, поцеловав его. Ведь я не должна мешать. — Я уже в порядке. — Хочешь, позвоню маме? — Нет, пусть отдохнет, — Фридл, к которой уехала мама, и без того ревновала ее, считая, что мне достается все ее внимание. Пусть и сестренка побудет с ней… Да и не нужно ей волноваться. — Не говори ей, ладно? — Хорошо. Буду пораньше, — ответил Альф, ласково улыбнувшись.

***

      Худшей деталью «известности» были журналисты, словно стервятники слетавшиеся на любое происшествие. Им стало известно о моих травмах, и некоторые из них принялись наперебой строить догадки. Один даже заявил, что знает знакомого Альфа, который яко бы говорил, что Альф всегда избивал меня, применяя для этих целей даже хлыст. Другой строил предположения о том, возможна ли вообще наша с Альфом близость. Третий называл Мориса нашим общим любовником…       Еще одним камнем преткновения стала Ева. Молодая, милая, «арийская» девчушка не могла не заинтересовать. Признаться, я, в отличии от Хенни, сочувствовала ей, и даже была бы не прочь принять ее в нашу компанию, а если она что не понимает — так научить… Совсем недавно я была такой же как она, наивной простушкой из народа. Кто виноват, что мне выпал шанс, пусть и такой странный? Вот только она любила моего мужчину, а значит — ненавидела меня.       Фото Альфа и Евы стали появляться в газетах. Не на первой полосе, конечно: были и другие новости… Попасть бы на первую полосу, чтобы навсегда утереть ей нос… Быть может, они напишут о нашей свадьбе? Или, может, о ребенке?       Я прижала руку к животу. Я еще не чувствовала движения малыша, но уже знала: он здесь, со мной. Совсем скоро я возьму его на руки. Кто это, мальчик или девочка? И, если девочка, правильно ли будет назвать ее Ангела? Нет, наверное, альф захочет назвать ее Клара, а я не стану возражать… А если мальчик? Идей не было. Алоиз отпадал, ведь Альф ненавидел отца, а имя моего отца уже носил брат…

***

      Было похоже, что Альф исполнил мою просьбу. Целых три дня я ничего не слышала о Хансе. Обычно он давал о себе знать, присылая записки или подарки, карауля у дома или же не прекращая названивая нам, так, что приходилось снимать трубку и класть у телефона, имитируя долгий разговор. Теперь же было тихо.       Я впервые после падения решилась выйти из дома, в этот раз не отказавшись от компании двух телохранителей. Мы снова ходили по магазинам, но в этот раз я смотрела только детские вещи, а мужчины, вместо раздражения, понимающе улыбались.       Я так ничего и не купила, и тогда парни, посовещавшись, выбрали для меня игрушечного медведя и почти силой вручили его мне. Позже мы сидели в кафе, ели пирожные и болтали о чем-то далеком отсюда. Ребята обсуждали рыбалку, так, что мне тоже захотелось выбраться на реку, как в детстве, взяв с собой удочки…       Вечером Альф сообщил, что уезжает на неделю, быть может — две, и хорошее настроение куда-то исчезло. — Может, можно отменить? — с надеждой попросила я. — Ты сейчас нам нужен… Или, может, возьмешь с собой? — На дороге бывает опасно, — Альф усадил меня в кресло, дав прислуге понять, что нас следует оставить одних. — А о «нас» нужно поговорить отдельно. Я долго думал… Пусть все думают, что ребенок и правда от Ханса? Просто не опровергай ничего. Ведь этот идиот оказал нам услугу…       Я опустила глаза. И чего интересного может быть в узоре ковра? Но всегда, когда я не могла сказать чего-то, я смотрела именно вниз. Черная ветвь. Белая ветвь… — Зачем ты делаешь из меня шлюху? — прошептала я, сглотнув ком в горле. — Да что ты говоришь такое? — Альф встал передо мной на колени. — Маленькая моя, поверь, я рад нашему малышу. Но подумай: что, если с ним что-то будет не так? Понимаешь, я политик, ты певица… Ему достаточно будет не унаследовать наши таланты, чтобы его сочли уродом… А тут еще я и эта чертова болезнь… И ученые, кричащие о недопустимости отношений вроде наших. Все начнут искать изъяны. Поверь, ему лучше быть моим пасынком… или падчерицей… Ты кого хочешь? — В такие моменты — никого, — я снова плакала. В последнее время я плакала по несколько раз в день. Ну разве это дело? — Моя маленькая глупышка, — сев на подлокотник, Альф обнял меня. — Вот что: давай вернемся к этому позднее? Сейчас запомни несколько правил… — Надоели правила! — Это важно. Во-первых — не выходи из дома без охраны, не открывай дверь, даже от окон лучше держаться подальше. Во-вторых — следи за тем, что и кому говоришь. И в-третьих… А в-третьих — ты всегда будешь моей самой любимой, — он поцеловал меня. — Твой вальтер исправен? — я кивнула. — Держи поближе. Мало ли, что может произойти…

***

      В то утро я долго смотрела в окно, даже когда автомобиль альфа свернул за угол и стал не виден. Я знала, что он вернется через неделю. Он обещал, что, вернувшись, решит вопрос и с Хансом, и со свадьбой, и просил быть осторожнее, но отчего-то хотелось закричать. Отчего-то сердце сжималось лишь при мысли о нем, так, словно мы никогда больше не увидимся. Смогу ли я без него? Наверное, но только ради малыша…       По тротуару шел парень в таком же плаще, какой был на Хансе в тот день. Увидев его, я невольно отпрянула от окна, но, разглядев прохожего, посмеялась над собой: теперь и я стану параноиком? На всякий случай я переложила пистолет в верхний ящик стола.       Лишь бы хватило сил выстрелить… Нет, лучше пусть не пригодится. Никогда.       Подумав, я набрала номер фотоателье. Хенни была свободна, и мы целый час проговорили обо всяких мелочах. Пусть я не сказала о том, что усердно прятала поглубже, мое настроение улучшилось.       Солнце осветило букет на моем столе. А он, оказывается, красив… Что, если нарисовать его? Вот только бумаги совсем не осталось…       В столе Альфа, там, где он хранил бумагу для машинки, я нашла сложенный четыре раза листок бумаги. Письмо от Евы. Ева благодарила его за вечернее свидание и надеялась увидеться снова. Ничего нового, если бы не дата: день моего падения. Он был с ней, в то время, как я так нуждалась в нем… Снова заболела голова…       Я разорвала письмо, строго по швам, так, чтобы Альф все понял, и оставила его на столе, и, совершенно забыв про бумагу, убежала в свою комнату. Упав на кровать, я закрыла глаза.       Ханс… И Ева… И Альф со своей идеей сделать собственного сына пасынком… И, если этого мало — партийные товарищи, ненавидящие меня… Как, как выдержать?       Прислуга ушла куда-то, захлопнув за собой дверь. Я осталась одна…