Искалечь (Излечи) Меня

Я жил в его тени, потратил столько лет жизни на него; мы искали эти его шесть поганых крестражей с таким остервенением, будто только и мечтали всю жизнь, что будем влачить такое существование. Имя на языке вертится, но слететь не слишком торопится. Здоровый сон от меня ускользает, домовик насильно кормит, словно на убой, друзья днём праздно шатаются, а ночью душат своих демонов голыми руками, а мне душить некого, мне легко, но я ни о чём, кроме одной-единственной вещи, думать не могу, потому что забыл. Как это вообще возможно? Как я мог забыть? Как я смел забыть? Что это было за имя?

***

В комнате Регулуса мне спокойнее всего, так что сплю я там. Я не знал его, но у него все стены в комнате обклеены всякой шелухой про Тёмного Лорда, про Волдеморта, поэтому по вечерам мне здесь особенно уютно: самообман лёгкой пеленой застилает сознание, и я начинаю верить, каждый раз, снова и снова, что вот-вот вспомню. Кричер иногда составляет мне компанию. Мы всегда молчим. Даже когда произносил речь на свадьбе Рона и Гермионы, я думал о другом, но никто, кажется, не заметил. Все чего-то от меня хотели, вопросами засыпали, пели мне слащавые песни и лапшу на уши вешали, а мне всегда спокойно, у меня другая цель: вспомнить. Рон думает, что я неестественно хорошо себя чувствую после войны, ему кажется, что так быть не должно. Часть меня с ним согласна, а другая часть хочет настучать ему по морде. — Это затишье перед бурей, — говорит Рон. — Ты не принимаешь транквилизаторы? — спрашивает Гермиона. — Мне спокойно, — отвечаю я. Всегда говорю одно и то же, как глупая заведённая игрушка. Потом прихожу домой и снова заваливаюсь на кровать Регулуса, прямо сверху, никогда не накрываюсь и не ворошу его постель, потому что мне кажется, что это было бы оскорблением его памяти. Заваливаюсь марионеткой, у которой обрезали все ниточки. Какая разница? Мне от их ожиданий ни горячо, ни холодно, что с того, что я неестественно хорошо справляюсь, что с того, что меня кошмары и панические атаки не посещают, что с того? Я неестественно спокоен, но это не мешает мне жить, как нормальный человек, испытывать эмоции. Какого чёрта им не нравится? Порой – на секунду-другую – я допускаю, что со мной и вправду что-то не так, что мне стоит просто спросить Рона или Гермиону, что это было за имя. Могу построить тысячи логических цепочек, объясняющих, почему этого делать не стоит, но они все пусты в своей сути; все эти цепочки – сеть пустынных дорог. Раз я почему-то забыл, то и вспомнить смогу сам, когда придёт время?

***

Рон и Гермиона спорят, к какому психологу мне стоит сходить: магловскому или из волшебного мира. Я же тем временем едва сдерживаю желание расхохотаться, громко и заливисто, потому что они и вправду ссорятся из-за всего подряд, даже из-за меня – а я ведь просто сижу и молчу. — Я не пойду ни к какому психологу, — говорю я. — Но ты должен, — парирует Гермиона. — А почему ты ему указываешь? — продолжает Рон. Их ссоры замкнуты сами на себя. Я всё ещё не очень хорошо сплю и выгляжу соответствующе, а по утрам порой чувствую себя так, словно меня подвесили на крюках, выпотрошили и неумело сшили заново. Поэтому они считают, что мне снятся кошмары, что я просто их не помню, что от них нужно избавляться с помощью решения психологических проблем, а я молчу, от меня исходит мертвенная тишина – не могу же я рассказать, что в своих кошмарах давно чувствую себя как дома, что всеобъемлющая тьма – такая благосклонная ко мне – дарит мне чувство покоя? Всё это бред. Я скорее соглашусь, что просто помешался, потому что я не работаю, из Блэк-хауса особо не выхожу, заботиться о себе толком не умею – думаю только целыми днями об одном и том же. Поэтому согласие от меня они всё же получают. Я соглашаюсь (назло Рону) на психолога-волшебника (назло Гермионе).

***

Путь до его кабинета не задерживается у меня в памяти ни в первый раз, ни в следующий. И ни в один из последующих. У него рубашка белая-белая, а волосы чернющие, аж глаза режет – и я смеюсь, пока закрываю за собой дверь, потому что сам выгляжу буквально точно так же. Тут стены бледно-голубые и висит всякая шелуха про самопомощь, поэтому мне сразу становится уютно – из комнаты Регулуса я пришёл в такую же комнату Регулуса, но с психологом в качестве дополнительной мебели. — Расскажи, что не даёт тебе спать, — говорит он. — Ты можешь поделиться со мной чем угодно, — говорит он. — Возможно, тебя что-то тревожит, — говорит он. Я хочу наорать на него за эти слова и выбежать из кабинета, но на деле только медленно киваю и с трудом удерживаю готовое сорваться с губ «Мне спокойно». Потому что мне спокойно, когда я не пытаюсь вспомнить, а вспомнить я пытаюсь, на самом-то деле, постоянно, беспрерывно, денно и нощно. Многие сеансы эти были для меня пыткой: мы никогда не говорим прямо друг с другом, и ему эта игра даётся явно легче, чем мне; но в свободное время я теперь не только пытаюсь вспомнить, но и прокручиваю в голове все наши разговоры, раз за разом убеждаясь, что за его словами всегда стоит что-то большее, и он сам знает намного больше, чем показывает.

***

— Сегодня тьма в моём кошмаре имела твои очертания, — говорю я ему. — Возможно, тебе стоит приглядеться получше, — говорит он. — Но тьма меня любила, — говорю я. Часто мы сидим молча, зеркально отражая позы друг друга. Он никогда не улыбается мне, делает что-то странное своей миной, и я никогда не могу прочитать его эмоции и выражение лица; как только пытаюсь приглядеться получше, оно смазывается так, что глаза начинают болеть. Я думаю о нём, когда смотрю на свои смоляные разметавшиеся по подушке волосы. Думаю о нём, когда омерзительное чёрное скопление темноты снова пытается поглотить меня целиком, пока я сплю. Думаю о нём всякие нехорошие вещи, когда Гермиона просит рассказать, как проходят сеансы. «Тёмная материя» снится мне теперь каждый день, и я бьюсь в экстазе. Я всё меньше времени трачу на попытки вспомнить и больше просто жду ночи, чтобы лечь спать и снова чувствовать, как тьма с неясными чертами лица, как у Моны Лизы, как у моего психолога, обхватывает меня и уводит с собой на дно.

***

Я не помню, как пришёл в кабинет, поэтому до последнего сомневаюсь, не сон ли это. Он улыбается мне наконец-то по-человечески, хотя я ещё ничего не сказал, мы просто молча сидим, а он мне улыбается – теперь размышляю, стоит ли рассказывать, что тьма моя теперь не просто имеет его очертания, она полностью перевоплотилась в него, и с каждым разом заходит дальше и дальше; вот-вот уже перестанет дарить покой и начнёт меня ломать. Молчу. Он кивает, словно и без слов всё понял – даже не удивляюсь уже. Я не помню, как пришёл в кабинет, а вот уже мой психолог раздевает меня на диване, а я, кажется, и не имею ничего против, но край моего сознания смеётся, представляя, что сказала бы Гермиона, узнай она, чем мы тут занимаемся прямо у него в кабинете, прямо у него на диване, прямо во время сеанса. Ногти царапают мне спину. Стоило бы ужаснуться, но я послушно подставляюсь под его укусы, унизительно, на четвереньках, а его бледные пальцы больно хватают меня за волосы. Стоило бы ужаснуться, но я послушно подставляюсь не только под его укусы, но и под всё остальное, что он может мне дать; я выгибаю спину, запрокидываю голову, а он грудью прижимается к моей спине, и под весом его тела и с его зубами на моей шее я чувствую себя как никогда живым и спокойным, разве что не поскуливаю от удовольствия – мой мир только что развалился у его ног, а он ведёт себя так, словно хочет меня поглотить целиком. — Мой мир развалился у твоих ног, —сообщаю я ему. — Возможно, тебе стоило вглядеться во тьму внимательнее, а не отдаваться ей, — говорит он. — У меня ощущение, что мы слились во что-то очень противоестественное, — говорю я. Он мне всё ещё улыбается, а я до смерти не хочу уходить.

***

В следующий раз я прихожу – не помню как – с тяжёлым сердцем, потому что тьма из моих кошмаров исчезла, и снится мне теперь всякий бред, как в школьные времена. Я очень не хочу оставаться один. И очень не хочу снова погрязнуть в попытках вспомнить, что это было за имя. Гермиона и Рон странно на меня смотрели, когда я сказал, что нашёл психолога сам, а не использовал составленный ими список; мне показалось, что они попросту мне не поверили. Неудивительно: тон у меня, наверное, был рассеянный, потому что я и сам не помню, как и когда нашёл себе психолога. Он опять мне улыбается. Я счастлив видеть это. — Как твоё имя? — спрашиваю я его. — Возможно, ты должен был задать этот вопрос ещё в первый день, — говорит он. — Можешь звать меня Том, — говорит он. Мир развалился у его ног, а теперь настало моё время.