Я никогда не

— Ты знаешь, я почувствовал такое… почти стыдливое облегчение, когда узнал, за что ты сел, — Олег опирается локтями на колени, — наконец-то не только мои руки были в крови. Сергей слушает его, сидя на стуле напротив, напоминающий нахохлившуюся птицу. Не доверяет — и правильно. — Я всегда возвращался к тебе оттуда, мог притвориться, что я самый обычный человек. Что я не убийца — и ты мне всегда подыгрывал. Но я всегда знал, что ты подыгрываешь и что это неправда, что наш дом — не более, чем театр, — он потирает переносицу, — но всё же он был. Дом. Сидеть напротив друг друга на стульях в пустой камере кажется странным. Несколько наигранным. Но Олег бы не мог говорить, не будь они на равных, а перспектива сидеть на полу не выглядела привлекательной. — Ты был тем отблеском прошлого, за которое я мог цепляться, ты знаешь, последнее, что я видел с платформы поезда, на котором уехал в армию — как ты уходишь и вдруг оборачиваешься, и я помню твои волосы и твой обеспокоенный взгляд. Олег замолкает. Говорить всё ещё сложно, тем более — долго. — Потом всё изменилось бесповоротно. — продолжает он, когда голос возвращается. Сергей всё так же сидит, замерев в одной позе. — Но прошлое не изменишь, поэтому мне всегда было к чему вернуться. К воспоминанию о тебе. Сергей отводит от него отсутствующий взгляд. — Ты думаешь, это сентиментально? Я перестал стесняться сентиментальности, когда понял, что это помогает выжить, — он напрягается, когда ему кажется, что Сергей пытается куда-то дернуться, — но даже фантазию что-то должно поддерживать. И когда ты перестал быть этим… светлым и прекрасным образом далекого прошлого, я будто стал к тебе ближе. Перестал бояться замарать этот образ. Но и потерял то, к чему мог бы вернуться. — Мы не говорили до этого два года, — шелестящим шепотом отвечает Сергей, продолжая смотреть сквозь него, — да и после этого особо не говорили. — Что ты имеешь в виду? — Олег весь напрягается, услышав едва уловимое обвинение в его тоне. — Ты не станешь строить из себя жертву. Нет, даже не смей, я на это не поведусь. — Ты поведешься на всё, — без запинки отвечает Сергей, — потому что я знаю тебя. Он тоже знал. Я даже не могу обвинять тебя в этом, потому что в конце концов всё так и было задумано. Чтобы ты не говорил со мной, не спрашивал слишком много, и был на таком уровне адреналина и окситоцина, что не мог остановиться. Олег молчит, шокированный наглостью. Он не уверен снова, кто именно с ним говорит, хотя Сергей убеждал его, что тот, другой, которого он назвал Птицей, давно погиб. — Это было лучшее время в моей жизни, — срывается у него с языка. — он рассчитал всё правильно. Ему очень хочется хлопнуть дверью и уйти. — Ты знаешь, что я специально ввязывался во всякое дерьмо, чтобы ты пришел и избил кого-то за меня? — взгляд Сергея становится более ясным. — Я сам не понимал, а потом осознал. Мы всегда поддерживали в друг друге все самое сильное, хорошее или плохое. Вся эта осень в Венеции была воплощенной больной детской игрой. Я прихожу к тебе в слезах и с планом мести, а ты… — Воплощаю его и вытираю твои слезы, — Олег усмехается, — я чувствую себя героем, а ты — что снова всех победил. — Ничего не изменилось, — он видит, что Сергей хочет быть ближе к нему, но не решается нарушить дистанцию, — ты победно возвращался с очередной добычей и начинал мечтать о том, как бы вновь оказаться на поле боя как только вставал с моей постели. Я… он ждал, когда ты выполнишь очередной пункт моего плана, чтобы отправить тебя выполнять следующий. — Из всего того времени, когда мы были в Италии, — Олег очень хочет подойти к нему и заставить смотреть себе в глаза, — сколько из этого я говорил с тобой, а не с ним? Сергей молчит. — Я не помню, — он отвечает очень-очень тихо, — я знаю, что боролся с ним, и что видел Кутха еще тогда, может, в видениях, может быть, в кошмарах. В какие-то моменты мы были единым целым, когда-то он просто… выключал меня. В этом жалостливом тоне, порхании ресниц и уязвимой позе нет ни капли правды, говорит себе Олег. Все его инстинкты требуют защитить и утешить, но он должен быть умнее. — Я помню, как ты забрал меня из Крестов и вертолет, но не помню ничего до следующего утра, — Сергей забирается на стул с ногами, — что-то совсем пропадает, но в основном я был как будто пассажир в своем теле. Я помню, что я допрашивал людей, и помню о них что-то, но это было так, будто бы мои шумные соседи по поездке что-то обсуждают, и я не могу не слышать. Когда я смотрел, как взрывается Петербург, я не чувствовал ничего, потому что это было как смотреть фильм-катастрофу. — Когда ты стрелял… — Нет, — прерывает его Сергей, и о боже, лучше бы он не смотрел ему в глаза, — только тогда я начал что-то смутно ощущать, когда понял, что тебе угрожает опасность. Он не хотел, чтобы я это осознал. Олег резко встает. — То есть ты хочешь сказать, — он шипит сквозь зубы, — что ты тут как бы и не при чем? Ничего не помнишь и вообще это был не ты, а твое злое альтер-эго, которое теперь мистическим образом исчезло, и ты ничего не мог поделать? — Я сделал всё, что мог, — спокойно отвечает Сергей, — я сломал ошейник. Я промахнулся пять раз. Он убил всех, кого хотел — но до тебя не добрался. — Это всё полная чушь, ты опять врёшь, чтобы выбраться отсюда, потому что считаешь, что иначе я тебя убью, — Олег подходит к нему, приближается почти опасно близко и едва сдерживается, чтобы не броситься, — сначала выставляешь себя жертвой, потом себя — моим спасителем, я тебе благодарен должен быть за то, что ты в меня стрелял? — кричать у Олега не выходит. Он хрипит. — А сейчас просто выводишь меня, чтобы украсть пистолет и бежать. Нихера у тебя не выйдет. Сергей смотрит на него с вытянувшимся лицом — и заливается смехом. — Помнишь притчу про мальчика, который кричал «волки»? — у него слезятся глаза, и он сгибается на стуле пополам. — Ой, Олег, стоило за все эти годы один раз сказать правду, всего один — и она оказалась безумнее чем вся ложь, которую я для тебя придумал. Нет, Олег, ты подумай — волки… — Пошел ты нахуй. — Олег пинает стул, — Пошел. Нахуй. Ненавижу тебя, ты отнял у меня всё, ты стал для меня всем, а теперь я даже не знаю, было ли что-то из этого реальным. Потому что, — он всплескивает руками, — даже когда мы трахались, вместо тебя был кто-то другой, а ты этого даже не помнишь. — Ты не ненавидишь меня, — фальшиво-бодро отвечает Сергей, — тебе некого больше любить и ты будешь меня любить, даже если я застрелю тебя снова. Так же и я, — он расплывается в улыбке, больше похожей на оскал, — мне от тебя никуда не деться. Слышать это — очень больно, потому что Олег не может больше себя убеждать, что это неправда. Честность Сергея гораздо хуже, чем вся его ложь. Он так и стоит на месте, тяжело дышащий, и ошарашенный тем, что Сергей произнес это вслух. — Знаешь, почему тебе стало легче, когда я оказался не таким светлым ангелом, — продолжает он насмешливо, — а убийцей? Потому что я оказался таким же, не заслуживающим ничего лучшего. Ты же так о себе думал? Поэтому ты простил меня еще до того, как я выстрелил, — Сергей откидывается на стуле, — ты же решил, что заслужил такую смерть. Я знаю это, — он тычет себе в грудь, — потому что я всегда ждал, что со мной случится что-то плохое, потому что я, на самом деле, самая подлая тварь, и это справедливо. Я… — он вскакивает, и Олег выхватывает пистолет, — да хорош, я не собираюсь на тебя бросаться! — Уговор был — ты остаешься на одном месте, иначе выстрелю, — Олег не прекращает целиться. — Мне нечем лечить пулевое ранение. Сядь, иначе ты будешь умирать медленно и мучительно. — Мы оба знаем, что ты блефуешь, — Сергей всё же опускается на стул, зло сощурившись, — я бы тебе не навредил. Я никогда не хотел. — О, ну да, — Олег разводит руками и убирает пистолет, — ты просто случайно выстрелил в меня, а потом еще раз, и еще, и всё это так вышло, потому что ты не хотел мне навредить. Сергей роняет голову на руки и тяжело вздыхает. Он молчит, но Олег чувствует, что смог выбить из него хоть какое-то объяснение, и он слишком долго ждал этого, чтобы потерять момент. Осторожно поправив стул, Олег садится обратно — и ждет. — Я хотел, чтобы этот кошмар закончился, — начинает Сергей, не поднимая головы. — Тюрьма, допросы, я хотел, чтобы закончилось вообще всё. Я был готов себя убить, когда появился он и пообещал, что сможет сделать так, что мы выживем и больше никто не сделает нам больно. Когда он понял, как Грому будет страшно потерять всех, кем он дорожит, он решил избавиться от единственного человека, который имел надо мной такую власть. — Сергей медленнно распрямляется, — Или с тем, что меня хоть немного связывало с реальностью, кроме лекарств. Повисшая тишина давит. Будто Сергей действительно выжат и даже потерял силы держать фасад жертвы. Может, это был и не фасад вовсе. — Мне нужно время, чтобы начать доверять тебе, — говорит Олег, — ты прав, я простил тебя. Но я не верю тебе. — И правильно делаешь, — отвечает Сергей, снова старательно отводя взгляд. — Я готов выпустить тебя отсюда, если ты согласишься принимать лекарства. — Очень учтиво с твоей стороны сделать вид, будто у меня есть выбор, — усмехается Сергей, — я сделаю всё, что ты скажешь, в любом случае. Но ты должен знать, что может стать хуже. — Не станет, — Олег встает и подходит к нему, доставая из кармана круглую банку, — я всё предусмотрел. Три, и ты будешь спать сегодня в настоящей кровати. Сергей смотрит на банку невидящими глазами. — Это транквилизаторы, — он произносит, плохо скрывая дрожь в голосе, — Олег… — Я не причинил бы тебе вреда, — твердо отвечает он, — ты же мне веришь? — Ты знаешь, что это много, — Сергей смотрит снизу вверх, — я буду… — Я знаю, — Олег выкатывает три таблетки на ладонь и вкладывает их Сергею в руку, — тебе нужен будет стакан воды? Тот только кивает в ответ.