Часть 1
11 августа 2020 г., 10:33
В ветхой церкви Рождества Богородицы, находящейся при входе на огромную рыночную площадь, стоит вязкая тишина, иногда нарушаемая лишь резкими всполохами пламени свечей. Верховенскому даже кажется, что он слышит стук собственного сердца. Он стоит в средней части церкви около северной стены, недалеко от иконостаса. Снаружи город со своим лабиринтом пустынных улиц и глухих переулков уже поглотила темнота. Через высокие окна с пыльными стёклами не проникает свет, и всё помещение освещается только лампадами и свечами. Пётр морщится, чувствуя запах ладана. Такое ощущение, что им полностью пропитан здешний воздух.
В этот поздний субботний час церковь необыкновенно пуста. Желающие накануне воскресной литургии подготовиться к ней молитвой часа два как разошлись. Сегодня пробраться в эту обитель Христа не составило никакого труда, потому что сторож снова забыл запереть на ночь двери церкви, уснув пьяным сном. Верховенский, опёршись спиной о деревянную стену, изучающим взглядом осматривает помещение вокруг себя. По северной и южной стенам сверху вниз следуют рядами изображения апостолов и святителей, преподобных и мучеников. Почти около каждой иконы горит лампада.
Но лики ангелов и святых не вызывают у Петра того душевного волнения, которое обычно чувствуют приходящие сюда. Наоборот, он, пристально всматриваясь в эти предметы религиозного культа, пытается понять, почему портреты на деревянных досках с чертами лица, искажёнными художником, и неправильной перспективой заставляют людей трепетать и почитать их, вселяя в них глубокое благоговение. В основном люди приходят сюда, веруя в божественное спасение всякой души, прося у безмолвной пустоты прощение за свои грехи. Народ надеется на светлое будущее в виде вознаграждения в раю, а если при этом хлопочет ещё сто тысяч священников, разжигая мечту и на ней спекулируя, говоря, что сущность каждого человека имеет двойственную природу: бессмертную душу и смертное, материальное тело, то народ, по своему невежеству, лишь упрямее верит в спасение души и безропотно следует Божьим заповедям, у которых нет никакого разумного основания. Вера полезна для морали и культуры. Люди ведут себя согласно Божьему закону, написанному в священных книгах, которые дают им нравственные наставления, они опора морали и традиционных норм. Для совершения революции необходим разрыв со старыми устоями, и на их месте – строительство новых. Нужно устроить такую смуту, что всё съедет с основ, ослабнет вера народа: запрут церкви, уничтожат бога, начнут нарушать браки, процветут убийства и воровство. Человек превратится в гадкую, жестокую, себялюбивую мразь. Да разве и сейчас уже таких нет? Есть, ещё как есть.
– Наших уже много, ужасно много, – вслух глухо пробормотал Верховенский.
Внезапно его мысли прерывает явственный шорох шагов со стороны притвора. Пётр думает отойти вглубь церкви и спрятаться в тени за колонной, когда звук шагов кажется ему знакомым. Он, не двигаясь с места, оборачивается лицом к входу.
Верховенский не ошибается. В помещение неспешными шагами входит второй гость за сегодняшнюю ночь – Николай Ставрогин, в легком пиджаке поверх безупречно белой рубашки, со своей неизменной самодовольно-ласковой улыбкой. В мерцающем свете многочисленных свечей бледное лицо Николая выглядит ещё более загадочным и привлекательным, хотя, казалось бы, куда уж больше. Мягкий блеск его чёрных волос сливается с бликами от всполохов свечей на золоченых рамах икон. Взгляд светлых глаз кажется спокойным и одновременно завораживающим. Точеные скулы с едва заметным румянцем идеально оттенены на нежной коже. Верховенский быстро отводит взгляд.
Ставрогин останавливается посреди церкви ровно напротив Царских Врат, чуть-чуть не дойдя до амвона, символизирующего гору, с которой проповедовал Христос.
– Я почему-то ожидал вас здесь найти, – с иронией в голосе произносит он. – Уж не молиться вы сюда пришли?
– Говорят, радость Бога о покаянии грешника подобна радости матери, которая видит первую улыбку своего младенца... Ужасно много замаливать придётся, – картинно вздыхает Пётр, даже не пытаясь сдержать улыбку. – Через молитву, конечно, можно решить большинство проблем, но есть и такие, которые только посредством отрицания самого Всевышнего решаются. Вы знаете, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма. Если в области идеологии происходят какие-то изменения, они обязательно отражают изменения и в государственном строе. Социализм и революция – всегда естественные и неизбежные следствия атеизма, ибо если бога нет, то всё позволено, – разводит руками Пётр Степанович, не переставая улыбаться. – Нужно осквернить церкви, разрушить предания, пустить неслыханный разврат, реки крови – больше, больше огня!
– Ну отнимите вы у них их бога, а кого на его место поставите? – спокойно перебивает его Ставрогин, словно не замечая волнения Петра.
– Да, да, русский бог уже спасовал перед «дешёвкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, на судах оправдывают убийц. Мы проникли в самый народ. Место для нового Бога в общественном сознании уже готово, нужно только это место занять. Только наш, земной Бог, будет с тем преимуществом перед Богом на небе, что про первого нельзя сказать, будто его нет. Земной бог есть, но он скрывается. Мы провозгласим легенды, земной рай на земле, вместо призрачного небесного. Новый Бог будет новым Царём, который понесёт новую правду, он встанет во главе смуты, он восторжествует, утверждаясь на безотчётном людском страхе и слухах. Вы предводитель, вы та сила, которая должна разом землю поднять! – в упоении восклицает Верховенский. – Вы именно таков, какого надо.
– Вы хотите беса на место бога поставить? – задумчиво спрашивает Ставрогин, незаметно делая маленький шажок назад от амвона.
– Ну почему же сразу беса… Разве бес может быть всемогущим? Нет, мы пустим легенды, он будет нести избавление от страданий и возрождение к новой жизни. У народа будет убежденность в его существовании, он объявит свою волю, и народ будет жить с уверенностью в том, что старается жить согласно его воле. Они будут во всём полагаться на него, доверять ему в бесконечной силе, мудрости и любви. Они… – прерывается на секунду Пётр, привычным жестом убирая волосы со лба.
– Почему вы думаете, что именно я подхожу на роль вашего антихриста? – осведомляется Ставрогин, воспользовавшись паузой и подходя ближе к Петру. – Вы ведь совсем меня не знаете.
– Как же не знаю? Очень даже знаю. Я за вами давно наблюдаю, Николай Всеволодович. Ставрогин, вы красавец! Я люблю красоту… Мир – красота, хаос – красота, Бог, в конце концов, – красота! Вы ужасный аристократ, – ухватившись за новый, так удачно заданный вопрос, продолжает Верховенский в своей привычной манере, сыпля словами как горохом. – Только барин и аристократ может стать новым Царём и поднять за собой народ. Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею, и чужою. Вы тот, которого нужно, мне, мне именно такого надо, как вы! Вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы…
– Довольно, – прерывает его Николай, начиная тихо смеяться. Верховенский замечает, что его мелодичный голос стал как будто немного ниже, хотя, возможно, это ему только кажется. – Что вы там говорили? – сквозь смех обращается он к Петру. – Что осквернения церквей хотите? Разврата неслыханного?
Неожиданно Николай перестаёт смеяться. Его лицо приобретает серьёзный вид, но почти сразу же губы расползаются в хищную улыбку, от которой у Верховенского волна мурашек проносится по всему телу. Ставрогин стоит слишком близко к нему, Пётр может чувствовать на своей коже его дыхание, которое Николай задерживает на мгновение, пристально смотря ему в глаза. В голове Петра мелькает безумная мысль, но он до последнего отказывается верить в реальность всего происходящего, пока Николай требовательным поцелуем, скользя языком в приоткрывшийся от удивления рот Верховенского, не подтверждает его смутную догадку. Руки Ставрогина опускаются вниз, оглаживая его узкие плечи под тонкой тканью клетчатого пиджака. Он дергает его вниз, стаскивая ненужную одежду с Петра, наконец отстраняясь от него. Верховенский не сопротивляется, даже чуть-чуть помогает, освобождая руки. В голове – непривычная звенящая пустота, и лишь где-то на подсознательном уровне он ощущает, что это – совершенно неправильно и противоречит всем мыслимым и немыслимым нормам морали. Но от этого только сильнее начинает колотиться сердце, хочется прижаться к Ставрогину всем телом. Он тянется к Николаю и, обхватив того за шею, вовлекает в не менее жаркий поцелуй, пока Ставрогин своими длинными пальцами расстёгивает пуговицы на его рубашке, затем отбросив её на пол к уже лежавшему там пиджаку.
Петра почти что грубо разворачивают лицом к стене, он успевает лишь беспомощно опереться руками на деревянную панель без священных изображений впереди себя. Он чувствует, как твердая рука Николая давит на поясницу, заставляя прогнуться. Ставрогин быстрым движением расстёгивает его брюки, стягивая вместе с бельём. Николай перемещает ладонь на его затылок и, сжав волосы в кулак и слегка потянув, заставляет Петра наклонить голову назад, второй, скользя по линии подбородка, подушечками пальцев проводит по нижней губе. Верховенский покорно приоткрывает рот, впуская три полусогнутых пальца, и начинает их посасывать, втягивая щёки. Неудобное положение тела даёт о себе знать, отдаваясь болью в шее, но Верховенский знает, что Ставрогину безумно нравится его вид, он чувствует его горящий взгляд на себе. Наконец Николай отпускает его, вынимая пальцы, и от губ Петра тянется прозрачная ниточка слюны.
Рука Ставрогина опускается ему на талию, второй он проникает в Верховенского, погружая сначала один палец, растягивает кольцо мышц. Пётр, чувствуя болезненное жжение, до боли кусает губы, пытаясь расслабиться. Неожиданно он чувствует, как что-то обжигающее капнуло ему на плечо, заставляя его зашипеть от резкой боли. Оказалось, что одна из зажжённых свечей, стоящих в большом подсвечнике, который он ранее не заметил около себя, слегка накренилась, роняя капли плавящегося воска. Верховенский думает, что Николай этого не заметит, но он ошибается. Правая рука на мгновение исчезает с его талии, и через секунду Пётр ощущает, как ещё одна, две, три горячие, но почти сразу остывающие капли попадают на нежную кожу спины в разных местах, делая её значительно чувствительнее. Он облизывает пересохшие губы, стараясь сдержать рвущиеся наружу стоны. Их не должны услышать, иначе может проснуться сторож или кто-то из служителей церкви, тогда хлопот не оберёшься.
Тем временем Николай добавляет уже третий палец. Верховенский дёргается и извивается под каждой жаркой каплей, тихо поскуливая. Тепло от воска смешивается с его внутренним жаром, распространяясь по всему телу. Кровь, стучащая в висках, заставляет забыть о неприятных ощущениях. Он не знает, сколько времени продолжалась эта сладостная пытка расплавленным воском церковной свечи, символизирующей готовность человека к послушанию Богу, но Николай заменяет пальцы членом, входя резко и почти полностью. Верховенский не может сдержать протяжного стона, но Ставрогин успевает заглушить его своей рукой. Потухшая свеча падает на пол и откатывается куда-то в сторону. Николай до боли сжимает его бедра, где-то на задворках затуманенного сознания Петру кажется, что на бледной коже обязательно останутся еловые следы. Он начинает двигаться медленно, словно смакуя каждое движение, постепенно наращивая темп. Одной рукой он скользит вниз по животу Верховенского, обхватывает его член и начинает ласкать, двигая рукой всё быстрее. Всё окружающее кажется Петру каким-то размазанным, нечетким, языки пламени свечей превращаются в одно большое желто-белое пятно, в то время как все его внимание полностью сосредоточено на движениях Ставрогина.
Николай входит плавно и быстро, Верховенский подаётся бёдрами назад, прогибаясь ещё сильнее, когда его член задевает особенно чувствительную точку внутри. Николай толкается особенно глубоко и с тихим стоном замирает от сладкой истомы. Петру достаточно нескольких движений руки Николая, после чего он кончает вслед за ним, изливаясь на вовремя подложенную Ставрогиным рубашку, взятую откуда-то с пола.
Ставрогин усаживается на деревянный пол церкви, увлекая за собой Верховенского. Некоторое время они оба просто молча сидят, стараясь отдышаться, Пётр ощущает приятную слабость во всем теле и одновременно стягивающее кожу давление остывшего воска. Неожиданно Николай, откинув мокрые волосы со лба, поднимается и идёт куда-то вглубь церкви, по направлению к алтарю. Верховенский, оставшись один, запрокидывает голову назад, касаясь ею сравнительно прохладного дерева, и прикрывает глаза. В голове проносится лихорадочный поток мыслей, но он не может ухватиться ни за одну из них. Он даже не слышит, как возвращается Ставрогин, замечая лишь шуршание ткани уже подле себя.
Вдруг Петр вздрагивает, чувствуя прикосновение чего-то холодного к своей спине. Он резко оборачивается и видит в руках Николая копие, взятое из жертвенника, которым он лениво начинает счищать капли застывшего воска. Короткое треугольное лезвие приятно холодит разгоряченную кожу. Верховенский, всё ещё задыхаясь, вновь закрывает глаза, полностью погружаясь в контрастные ощущения.
***
И пусть сегодня Верховенский выйдет из церкви победителем, но это лишь начальный раунд. Да, его уловки и игра на непомерном самолюбии Николая, его пламенная речь, в которой он, словно поэт, воспевал все достоинства Ставрогина, сделали своё дело, полностью захватив его и уведя от самого главного: "землю поднять" нужно лишь единожды. Да и сам Пётр ни разу не обмолвился о своей роли. Умоляя другого стать ложным царём, Верховенский тем самым почти открыто провозглашает своё право на власть. Но он тщательно охраняет свою тайну, не спеша разматывать этот клубок, оставляя Ставрогина в убеждении, что это никакой не реальный план, а лишь одна из его полусумасшедших фантазий, шуточное театральное представление. Когда дойдёт до самого дела, Верховенский даже не предполагает неповиновения со стороны Ставрогина, веруя в созданный им самим образ, не понимая, что Николай никогда этого не сделает, не захочет этого сделать и не будет иметь достаточно силы. Амвон так и не будет достигнут.
