Чёрный аист

Стоило последнему гостю покинуть банкетный зал, Цзинь Гуаньшань устало опустился на трон. В ушах ещё гремели тосты, вино каталось в черепе по кругу, грозясь выплеснуться и утопить его к гуевой матери, а злой, почти чёрный взгляд ненавистной дражайшей супруги угрожал отобрать самое дорогое. И это были не дети, и даже не его бессмертная душа, а кое-что более вещественное и полезное. Правда, кроме самого Цзинь Гуаньшаня никто почему-то так не считал. Как будто он был единственным сластолюбивым мужчиной в Поднебесной, право слово. Он сильно сжал переносицу, массируя её круговыми движениями, потом перешел на виски, но боль, терзающая его уже несколько месяцев, и не думала слабеть. Слишком много навалилось за раз. К нормальным ежедневным обязанностям и интригам прибавилась свадьба, которую всё никак не могли устроить, а ещё пленные, которые куда-то пропали по мановению крыла, и, собственно, сами длинные черные крылья, которые стали сниться Цзинь Гуаньшаню чаще, чем прекрасные девы. «У всех Верховных заклинателей было что-то, что выделяло их среди других», — размышлял Цзинь Гуаньшань. — «У того же Вэнь Жоханя, чтоб ему было весело в Диюе, другу любезному, была стигийская печать. Предшественников даже вспоминать совестно. А у меня… ничего?» У Цзинь Гуаньшаня было всего две вещи, которыми он перещеголял остальные кланы: деньги и бастарды, которых было одинаково много. И которые, по его скромному мнению, были одинаково бесполезными. Почему-то, сколько бы Цзинь Гуаньшань не платил своим адептам, те умудрились потерять из виду целый лагерь военных преступников. И не один, а все пять, в том числе на каменоломнях Пепельного перевала. Откуда гуева птица узнала о них и как пробралась, Цзинь Гуаньшань понятия не имел. Он бы уже погрешил на кого-то из приближенных, но их спасла от массовой чистки природа существа. Не человеческая. Таким можно было либо приказывать, либо просить, и если бы кто-то из Ланьлин Цзинь рискнул бы сотворить подобное, то он уже бы давно сидел на этом самом троне. Кому придёт в голову просить за чужую жизнь, когда можно было потребовать силы и власти? «Косорукие ублюдки», — лениво думал Цзинь Гуаньшань, обмахиваясь веером. — «Даже поймать её не смогли». В охоте победил орден Юньмэн Цзян, но Верховному заклинателю было все равно как на поражение, фактически, своего ордена, так и на набирающий силу лотосовый край. Как бы метко не стрелял Цзян Ваньинь, он был ещё ребенком и в политике понимал столько же, сколько Вэнь Чао в милосердии. Кроме того, он тратил все силы на восстановление Пристани Лотоса и на попытки то ли выдать сестру замуж, то ли не допустить этого ценой своей жизни. Быстрее бы они уже определились. Единственная радость, признанный сын и наследник счастливо пялился на деву Цзян и краснел, будто сам был девицей. Цзинь Гуаньшань его не понимал, но и не осуждал. «Какие его годы, ещё поймет, что любовь заканчивается, а желание — нет. А так, пусть дитя тешится, лишь бы быстрее уже решилось хоть на что-то. А то, то будет свадьба, то не будет — ну кто так делает?» На пиру Цзинь Цзысюнь, наглый недалекий мальчишка, смотрел на всех взглядом победителя. Он божился, что подстрелил аиста, что прошел через невероятно сложную битву и упустил его только потому что аист его обманул и скрылся. Глава Цзян презрительно цедил вино и молчал явно с трудом, стараясь не допустить конфликта. Зато мальчишке вторили приближенные, что не удивительно. Жить хотелось всем, а нрав у племянничка был тем ещё. Фамильным. Выпороть бы его, чтоб неделю двинуться не мог, а нельзя. Не поймут. Поэтому Цзинь Гуаньшань разливался медовой рекой, прославляя племянника. Приходилось следовать примеру Цзян Ваньиня и прятать недовольную гримасу за пиалами с вином. Многочисленными, потому что толку от выстрела, если аист все равно улетел? Да и был ли он там вообще, этот аист? «Как было бы здорово иметь такую чудную зверушку!» — почти нежно думал Цзинь Гуаньшань, представляя то величие, которое ему обеспечила бы темная энергия твари. «Весь мир упал бы к моим ногам. Я бы добился того, чего Вэнь Жоханю и не снилось!» Возможно, пост Верховного заклинателя был проклят. Ещё несколько лет назад Цзинь Гуаньшань жил себе спокойно, наслаждался своей ролью самого богатого человека в Поднебесной, любил женщин и горя не знал. Какое горе, если его окружали только прекрасное золото и нежные, кроткие девы? Кому нужно было это мировое господство, от которого проблем было намного больше, чем пользы? А теперь ему приходилось думать, что постепенно набирал силу Юньмэн Цзян, что в любой момент готов был словить искажение ци глава ордена Не, а Лань Сичэнь весь пир смотрел на него упрекающе, мол, переборщили вы, глава Цзинь, а как же люди, благородство и честь, вы одним своим видом нарушаете все три тысячи правил, или сколько их там. «Тоже мне, святоша!», — зло хмыкнул Цзинь Гуаньшань. Лань Сичэнь его не пугал, но раздражал безмерно своей чистотой и непорочностью. Хорошо, что при этом он был пассивен, как снег в горах, и вызвать лавину смогло бы только повторное сожжение Облачных Глубин или военная компания. Ничего подобного Цзинь Гуаньшань не планировал. Слишком много геморроя. — Отец. Цзинь Гуаньшань тяжело вздохнул и с трудом приоткрыл глаза. Цзинь Гуанъяо стоял, склонившись в идеальном поклоне с бесконечно вежливым и мягким лицом и протягивал какую-то склянку. «Красивый, стервец», — хмыкнул Цзинь Гуаньшань, не торопясь брать предложенное или позволять сыночку разгибаться. — «Тонкий, звонкий. Жаль, что не девица, толку было бы больше». — Чего тебе? — Настойка от головной боли, — мальчишка склонился ещё ниже. Цзинь Гуаньшань забрал склянку, понюхал, подержал на языке. Цзинь Гуанъяо даже сжался, будто пряча внутри себя чувство оскорбленной верности и вместе с тем принимая его со смирением. «Нашел дурака, верить тебе на слово», — хмыкнул удовлетворенно Цзинь Гуаньшань и наконец-то выпил настойку. Мгновенного действия не было, но уже через несколько фэнь его немного отпустило. Настроение тоже приподнялось на пару делений. — Все заклинатели, кроме Гусу Лань, покинули Дворец Несравненной Изящности, — доложил Цзинь Гуанъяо. — Все остались довольны приемом, передавали отцу наилучшие пожелания. — Что птица? — перебил его Цзинь Гуаньшань. — Цзинь Цзысюнь действительно подстрелил аиста, мы нашли покрытую кровью стрелу на горе Байфэн. Тем не менее, птице удалось скрыться. — Можно ли отследить её по крови? — Цзинь Гуаньшань заинтересованно приподнялся. Его меньше всего волновало, что заклинания на крови относились к запретным искусствам. Тварь, которую он собирался ловить, тоже не с небес спустилась. — Уже пробовали, — Цзинь Гуанъяо поклонился с таким печальным выражением лица, будто хоронил любимую бабушку. — Увы, её темная энергия такая сильная, что перебивает все наши заклинания. След обрывается где-то в западных землях Цзянов. Наши люди ищут, но земли слишком обширны, а аист умен и хорошо прячется. Боюсь, им потребуется больше времени. — Ты должен сделать всё, чтобы гуева птица досталась мне и никому другому, — рыкнул Цзинь Гуаньшань, стукнув кулаком по подлокотнику трона. Трещин на нем не осталось, слава небожителям, зато возмущенный поток ци прокатился по залу и заставил Цзинь Гуанъяо отойти на несколько шагов. — Никаких Цзянов чтоб не было рядом с ней, ты понял меня?! — Конечно, отец, — Цзинь Гуанъяо несколько раз поклонился. — Мне жаль, что это так расстроило вас. Увы, охота не увенчалась успехом. Однако… Цзинь Гуаньшань нахмурился, смотря на будто-то бы замявшегося отпрыска. — Однако что? — Однако этот недостойный сын считает, что один из адептов ордена Гусу Лань смог найти птицу. — Вот как? — Цзинь Гуаньшань подозрительно осмотрел Цзинь Гуанъяо от верхушки нелепой шапочки до мысков уже слегка сбитых от постоянных забот сапожек. Мальчишка сохранял вид слегка неуверенный, но вполне себе искренний. Правда, где у него заканчивалась маска и начиналась искренность, никто не знал. Впрочем, не в Ланьлин Цзинь об этом беспокоиться. — Продолжай. — Мне показалось, что этот адепт смог наладить с птицей контакт. И даже заговорить с ней. — Показалось или смог? — мягко-мягко спросил Цзинь Гуаньшань, чувствуя, как в крови, будто в далекой молодости, заплясал восторг и адреналин. Если ублюдок не соврал, если это было правдой, то птицу можно будет найти, договориться, а уж это Цзинь Гуаньшань умел как никто! Он не был настолько могущественен — пока — чтобы связывать сильную темную тварь колдовством и печатями, этим мог похвастаться клан Вэнь, сейчас — клан Не, с их саблями и странным принципом сдерживания ярости. Это значило, что пришлось бы кого-нибудь нанимать, а это лишние рты. Поднебесная велика, но все концы в воду не спрячешь. Но если можно было справиться только своими силами, то это был просто праздник какой-то! — И кто этот адепт? — Я видел, что они долго сидели напротив друг друга. Адепт даже обработал ей крыло, которое поранил Цзинь Цзысюнь. Если он смог приблизиться, если аист не убил его, то между ними произошел какой-то диалог. Однако… — Однако, что? — Цзинь Гуаньшань приподнялся на троне, чувствуя непривычный порыв куда-то бежать и что-то делать. — Однако мне показалось, что этот адепт был, — Цзинь Гуанъяо замолчал и скосил взгляд в сторону. Он слегка приоткрывал и тут же закрывал рот, а его пальцы сцепились друг с другом до нездоровой белизны. — Кем?! — почти рыкнул Цзинь Гуаньшань, удержавшись в последний момент. Справившись с собой, он заговорил нежно и ласково, как когда-то в далеком детстве с родным сыном. — Кем был этот адепт, а-Яо? — Отец, только не гневайтесь, — Цзинь Гуанъяо покраснел от непривычного обращения. Цзинь Гуаньшань кивнул, показывая, что будет спокойным и понимающим. А что, ложью больше, ложью меньше. — Мне показалось, что это был Ханьгуань-цзюнь. — Второй молодой господин Лань? Якшающийся с темной тварью? — Цзинь Гуаньшань с искренним удивлением посмотрел на отпрыска. Если бы он хуже его знал, то был уверен, что он так издевался над ним. — Ты уверен? — Возможно, мы сможем убедиться, — Цзинь Гуанъяо с маленькой неуверенной улыбкой приблизился на несколько шагов и чуть наклонился, будто собирался рассказать секрет. Даже ямочки на его щеках преисполнились тайны и загадки. «Все-таки хорошо, что не девица, уж больно умный. От умных девиц одни проблемы, а этот может сгодится на что-нибудь», — решил Цзинь Гуаньшань, невольно наклоняясь вперёд. — Я видел, — слова Цзинь Гуанъяо шуршали павлиньими перьями и звенели золотыми монетками. — Как аист отдал Ханьгуань-цзюню своё перо. — И что с того? — Цзинь Гуаньшань вздернул брови, но сомневаться в словах отпрыска не спешил. В конце концов, мальчишка не начал бы этот долгий, по-ланьлински витиеватый разговор, если бы у него не было козыря в рукаве. Может Цзинь Гуаньшань и признал в нем своего кровного сына, но это не сильно спасало мальчишку от постоянных оплеух и насмешек. Он бы не стал рисковать своим здоровьем ради шутки или нелепости. — Даже если это обычное перо без каких-либо магических сил, на нем должен был остаться след тёмной энергии. Мы сможем призвать Хуаньгуань-цзюня к ответственности и узнать больше о птице. Возможно даже о том, где она живёт и как к ней подобраться. Кроме того… — А-Яо! — поторопил его Цзинь Гуаньшань, устав от постоянных недоговорок. — Я слышал, что во время войны Хуаньгуань-цзюнь по вине Вэней потерял на проклятой горе Луаньцзан близкого друга, — почти протораторил Цзинь Гуанъяо, покраснев скулами. — Возможно, это стало его причиной милосердия к аисту. Если он не захочет сдать птицу, мы сможем… Использовать этот факт. Цзинь Гуаньшань задумчиво кивнул и откинулся на спинку трона. Острые грани впились в спину. Удобным трон не был, в конце концов, он был создан предками не для этого. Зато в нем хорошо думалось. А уж решения принимались, загляденье какие. Вот и сейчас Цзинь Гуаньшань прикидывал риски и выгоды от сложившейся ситуации, и получалось, что награда стоила стараний. «А даже если ничего не выйдет», — Цзинь Гуаньшань мысленно потер ладони. — «Хотя бы получится очернить орден Лань. Второй из молодых господ, герой войны, и такое страшное преступление!» — Проследи, чтобы второй молодой господин Лань завтра почтил меня своим присутствием. Без своего драгоценного брата. — Слушаюсь, отец. Цзинь Гуанъяо низко поклонился и, пятясь, вышел из зала. Двадцать два, двадцать три… множество шагов отделяли величественный трон от противоположных стен, холодных и мрачных, как горные стражи. Они давили с первого дня, погребали под собой. Цзинь Гуанъяо даже себе не признавался, насколько мертвым он ощущал себя в этой каменной золотой тюрьме. Счастливым и мертвым. Только после того, как за ним закрылись тяжёлые резные двери, Цзинь Гуанъяо позволил себе тихий облегчённый вздох. «Сработало», — подумал он, наслаждаясь растекающимся по мышцам и костям облегчением. Всё складывалось столь удачно, что стоило начинать бояться и перепроверить тылы: тщательно спрятанные сбережения и талисманы, письма от своих и чужих имен к некоторым знакомым, достаточно простоватым, чтобы приютить беглеца с кроткой улыбкой ягненка. Иного у Цзинь Гуанъяо не было. Каким надежным тылом мог бы похвастаться сын проститутки, от которого отказался даже глава Не? Борделем, в котором он вырос? Смешно. Цзинь Гуанъяо поморщился и вздохнул. В Нечистой Юдоли ему почти нравилось. Вот только она не решала всех его проблем и отдаляла от цели своими мощными оборонительными стенами. Он бы все равно ушёл рано или поздно. Хотя по Хуайсану Цзинь Гуанъяо скучал: редко кто был готов назвать его другом, проводить с ним время, делиться тайнами и переживаниями и, главное, слушать в ответ. Наивное дитя, обласканное строгой любовью старшего брата. Цзинь Гуанъяо ему почти завидовал. Но в чем-то даже любил, как маленького ласкового домашнего котенка, которого раскормили добрые руки. Возможно, останься он там, то смог бы протоптать себе место, как монахи — ступени и кельи в непроходимых скалах? «Время не повернуть», — философски пожимал плечами Цзинь Гуанъяо. Он сделал выбор и нес за него ответственность. Ещё будучи Мэн Яо, он брел затерявшимся в тумане путником к желанной цели, хотя даже не был уверен, что его ноги и интуиция выбрали нужный маршрут. Сначала любовь и признание отца — да, он скинул его с лестницы и это было больно, но может он просто боялся обмана, а теперь Мэн Яо герой войны и верный помощник, и отец его все-таки полюбит? — а теперь к цели прибавила любовь к человеку столь светлому и чистому, что Мэн Яо искренне боялся его опорочить и испачкать собой, своим прошлым, о котором судачили все, кому не лень. Но то, что не было по силам Мэн Яо, мог Цзинь Гуанъяо, пусть даже не наследник (хотя, почему бы и нет?), но приближенный любимый сын, доказавший свою почтительность. Не сын проститутки. Сын Верховного заклинателя. Цзинь Гуанъяо стремился к любви, как цветок к солнцу, и все-таки не был наивным. Он понимал, что, получив такую могущественную зверушку, как чёрный аист, глава Цзинь пойдёт в разнос. Но он был уверен, что в уплату своей верности сможет попросить о сохранении Облачных Глубин. Они же безвредны и чисты, как капли росы, что толку рушить этот крохотный добродетельный оплот? Цзинь Гуанъяо был уверен в своём даре уговаривать и просить, и пообещал себе сделать все, чтобы любимый человек был счастлив. Если для этого надо было сохранить Облачные Глубины, Цзинь Гуанъяо вывернется наизнанку, но сделает это. Исполняющийся план и предвкушение скорой встречи рождали в сердце яркий красочный огонь. Хотелось лететь вперед до заветной двери, несдержанно распахнуть её и рухнуть в любимый теплый, будто всепрощающий взгляд. Но приходилось соблюдать приличия. Цзинь Гуанъяо шёл по длинным коридорам, сопровождаемый шепотками и насмешкой, как императорской мантией. Хотел бы он сказать, что не обращал на них внимания, но каждое слово протыкало насквозь раскаленным гвоздем, а щеки болели от привычной угодливой улыбки. Желание всем доказать свою значимость переплеталось с обидой и злостью и рождало простую, понятную мысль: «убить их всех». Да, тогда эта идея была обречена на провал и на разбившиеся отношения с Не Минцзюэ. Но сейчас Цзинь Гуанъяо был умнее, держал в своих руках больше силы и власти. Но пока это было не важно — совсем нет, потому что ему на встречу вышел, будто чувствуя его приближение, Лань Сичэнь. В его глазах плескался мед и рождались солнца, и Цзинь Гуанъяо смотрел, и забывал, как дышать. — А-Яо, — мягко улыбнулся Лань Сичэнь, отходя вглубь покоев и приглашающе протягивая руку. Цзинь Гуанъяо потянулся к нему, к этим рукам, как змея за дудочкой заклинателя, и почти рухнул в объятия. Над ухом раздался тихий ласковый смешок. Щеки затопило жаром, и Цзинь Гуанъяо спрятал их, уткнувшись в обтянутое белым шелком плечо. — Всё хорошо? — Да, — легко и искренне ответил Цзинь Гуанъяо, наслаждаясь счастьем и покоем. Сильные изящные пальцы, привыкшие к мечу также, как к кисти и сяо, которые могли легко крошить камень и ломать кости, сжимали его трепетно и бережно, и он бы отдал все, чтобы остаться в них навечно. — Теперь да. — Теперь? — Лань Сичэнь сделал назад несколько небольших шагов. Так как из объятий никто выбираться не спешил, Цзинь Гуанъяо пришлось идти следом вслепую, неловко перебирая ногами и путаясь в длинных одеждах. Но любое неудобство стоило того, чтобы обнимать Лань Сичэня, прижиматься к нему так, будто имел на это право. Цзинь Гуанъяо чувствовал себя вандалом в храме, и стыд плескался в его венах напополам с любовью. — Долгий день, — пробормотал Цзинь Гуанъяо, тихо охнув, когда Лань Сичэнь неожиданно сел, утягивая его к себе на колени. Смущение и удовольствие, погребло под собой. Его тело, стремящееся к теплу и нежности, как полевой цветок к солнечным лучам, проигнорировало и смущение, и стыд, и сотни правил приличий; прижалось, притерлось, обхватило Лань Сичэня со всех его идеальных сторон, отказываясь отпускать даже на мяо. — Я скучал. — И я, мой хороший. Дни считал. Они молчали, наслаждаясь покоем и друг другом. Спрятанные за каменно-золотым капканом от всего мира, жаждущие никогда не расставаться и вынужденные ловить те крохи времени и возможностей, когда могли разделить друг с другом такое огромное, такое всепоглощающее чувство. Тратить его на разговоры и объяснения? Оба заклинателя вцепились друг в друга, поглощенные сомнениями и неуверенностью, страхом перед возможной правдой. Так легко было улыбнуться и сделать вид, что ничего не случилось. Так хотелось, чтобы все эти интриги и войны, человеческая глупость и социальные условности, кровь и боль — чтобы они никогда не касались их, не разделяли, не требовали жертв. — А-Яо, — не выдержал Лань Сичэнь, чувствуя, как на секунду закаменело тело возлюбленного в его объятиях. — Нам надо поговорить. — Конечно, — ровным, будто не изменившимся голосом отозвался Цзинь Гуанъяо, пока мысленно пытался придумать, как отсрочить неприятный разговор. Или что сказать, чтобы унять чужое волнение и, самое страшное, мозги. А то люди почему-то привыкли считать, что в Гусу Лань способности к анализу заменили тремя с половиной тысячами правил, и безупречность Лань Сичэня имела все-таки свой небольшой огрех, о котором все старательно молчали. Цзинь Гуанъяо мог заявить всему миру: нет. Лань Сичэнь — один из умнейших людей их поколения. И врать ему так, чтобы он верил, было пыткой и искусством, и если бы не искренняя вера в собственный грядущий успех, Цзинь Гуанъяо никогда не стал бы этим заниматься. — Что тебя беспокоит? — Сегодня на охоте, — не стал юлить Лань Сичэнь. Он слегка отстранился, мягко обхватил своими большими, но изящными, такими ласковыми ладонями лицо Цзинь Гуанъяо и приподнял, чтобы смотреть прямо в глаза. Если бы он не поглаживал большим пальцем его щеку, Цзинь Гуанъяо решил бы, что возлюбленный злится. Но пока тот выглядел всего-лишь опечаленным и явно не собирался его ни в чем обвинять. Иногда незначительная должность была удивительно на руку. Цзинь Гуанъяо потупил взгляд, закусил нижнюю губу и сжал руками ткань ханьфу, всем собой выражая сожаление. — Эти люди… Они же даже не были солдатами. Зачем? — Мне правда жаль, но я не мог ничего сделать. Отец и братья, увы… не сильно прислушиваются ко мне. То, что мне доверили организацию праздника, казалось мне невероятным доверием, но на самом деле, я мало что мог решить. Прости меня. — Ты не виноват, — тут же отозвался и снова прижал его к себе Лань Сичэнь. В груди сжалось что-то, похожее на бессмертную душу, но Цзинь Гуанъяо искренне сомневался, что она у него была. Потому что он врал, он мог вывернуться и что-нибудь придумать. Но он не хотел. Его благородство едва ли было зернышком, попавшим в глинистую почву, тогда как у Лань Сичэня оно цвело прекрасным вишневым деревом. Он не чувствовал себя виноватым все эти дни подготовки к охоте, не чувствовал, когда организовывал военные лагеря для остатков Вэней, не чувствовал абсолютно, совершенно ничего, когда ставил опыты с темной энергией. Но сейчас, смотря в любимое лицо, хотелось вырвать из своей груди гнилое черное сердце, удавиться, упасть на колени и молить даже не о прощении — о спасении, потому что Цзинь Гуанъяо тонул в этом удушающем чувстве. — Прости, что не предупредил тебя, — сдавленно прошептал он, и Сичэнь тут же коснулся губами его лба, спустился по переносице к крыльям носа, щекам, собрал хрусталики слез, искренних, хотя и далеких от озвученной причины. — Ты не виноват. — Ты слишком добр ко мне, Лань Сичэнь, — пробормотал Цзинь Гуанъяо. Лань Сичэнь в ответ только покачал головой, завлекая в медленный, нежный поцелуй. Он понимал, что не мог требовать от возлюбленного ответа, что тот, едва обретя семью, пытался хоть как-то за неё зацепиться — и зная Цзиней, ему особо в этом не помогали. Единственный, от кого Лань Сичэнь мог получить ответ, был Цзинь Гуаньшань, который говорил ладно да складно, а в поступках своих показывал себя едва ли праведнее Вэнь Жоханя. Не для того Поднебесная прошла через войну, чтобы повторять её заново. — Оставь заботы до завтра, — Цзинь Гуанъяо пробрался ладонями под верхние одежды, заставляя их сползти с плеч, и Лань Сичэнь снова сфокусировал на нём взгляд. — Все непросто, я знаю. Но я так скучал по тебе. Пожалуйста. И как Лань Сичэнь мог ему отказать?