Недописанный роман

Снег лет — дело к закату, Да, нет — время к рассвету. Секунды в ладонях следят за глазами. Кто там за нами, кто танцует за нами?

В этом году в их краях необычайно долго цветёт сирень. В Кучугурах раскидистые деревья и кусты встречают приезжающих гостей буквально на каждом повороте. Ольга с восхищением смотрит из окна машины на белые и фиолетовые гроздья цветов и думает, что в природе нет, пожалуй, ничего красивее поздней весны. Она паркует машину у ворот, решив, что заезжать на территорию на одну ночь не имеет смысла, выходит на улицу и с наслаждением вдыхает свежий майский воздух. Ольга любит приезжать сюда вечерами после работы, вдали от городской суеты наслаждаться деревенскими запахами и звуками, смотреть на звёздное небо и хоть ненадолго обретать хрупкое душевное равновесие, которого теперь напрочь лишена в стенах университета. Но уходить на пенсию она решительно не собирается — её пусть и скромная по нынешним меркам зарплата играет в семейном бюджете ключевую роль, хотя она старается не произносить этого вслух лишний раз. Благо Саша нисколько не возражает против её присутствия в бухгалтерии, даже после развода. Удивительно, что им с Берковичем удалось сохранить настолько ровные отношения — с их-то характерами! Свет в окнах погашен, но Ольга знает, что хозяина кучугурского дома сегодня не будет до поздней ночи. Иван отправился в гости к Буханкиным отмечать день рождения своей несостоявшейся крестницы, которую всё равно обожал как родную. Надюше в этом году исполнялось семь лет, и, по словам матери, девочка не могла дождаться прихода любимого дяди Вани. Ольгу, разумеется, тоже приглашали, но она вежливо отказалась, сославшись на гору отчётов и жуткую усталость под конец учебного года. На самом же деле на всех посиделках такого рода Ольга неизменно чувствует себя лишней. Слишком свежа память о том, чьей крестницей была Надя, и появляться на празднике вот так вот в обществе своего теперь уже не просто любимого свата кажется ей неуместным. Она прекрасно представляет, чем это обычно заканчивается: Ваня вместе с Митяем и Евгением Борисовичем выпивает лишнего, становится чересчур сентиментальным и тут же начинает чувствовать себя виноватым — и перед ней, и перед покойной женой, и перед хозяевами, хотя Надя как раз воспринимает ситуацию с удивительной для маленького ребёнка чуткостью и даже не думает обижаться. В такие моменты Ольга как никто другой понимает, что переживает Иван, и именно поэтому предпочитает уйти в тень, предоставив ему возможность изливать душу собеседникам максимально незаинтересованным. При этом у неё самой к горлу подступает такая тоска, что хоть на стену лезь. Нет уж, лучше она дождётся его возвращения здесь — хоть чаем напоит, чтобы голова на утро меньше болела. Ольга отпирает дом своим ключом, привычным жестом придерживая дверь ногой и резко дергая за ручку. Она невольно улыбается, вспоминая, как поначалу не могла совладать с замком, который, по-хорошему, давно следовало поменять, да у них обоих руки не доходили. Сбросив туфли под лавку, направляется в спальню, которую по-прежнему не решается называть своей, хотя за последние полтора года провела в этой комнате немало по-настоящему счастливых ночей. Она и полки-то в шкафу согласилась занять только на этот Новый год, когда они с Ваней почти все каникулы провели в разъездах между Кучугурами и её городской квартирой и возить с собой сумку со сменной одеждой оказалось слишком хлопотно. У Ольги дома с тех пор тоже имеются несколько пар мужских брюк и характерных будьковских рубашек в клеточку, а в ванной хранятся его зубная щётка и бритвенный станок. Оба понимают, что это глупо — играть в эдакий курортный роман с постоянными наездами друг к другу в гости. Но Ольга знает, что по-другому ничего толкового они не построят. Если кто-то один решится на переезд, ему неизбежно придётся отказаться от столь привычного и понятного образа жизни, а к этому никто из них не был готов, что бы там Иван ни говорил в наплыве нежных чувств, провожая её по утрам до калитки. Как там было в её любимом фильме: «Мы из разных социальных пластов, но ведь нас судьба связала»*. Вот и для неё судьба приготовила такой сценарий — как говорится, кто бы мог подумать! Ольга с облегчением высвобождается из тесного офисного платья, меняет его на лёгкое домашнее в синий цветочек, берёт со спинки стула серую шаль крупной вязки и накидывает на плечи. Бегло бросает взгляд на своё отражение в зеркале, с неудовольствием отмечая проступающую на корнях волос седину. Очередное ненавязчивое напоминание о том, что они не молодеют и отведённое им время утекает сквозь пальцы с неумолимой скоростью. Вот даже Женька — их маленькая внучка Женька — наконец-то выходит замуж. Ваня теперь часто мечтает вслух, как она будет привозить к ним на лето правнуков, и он будет учить их рыбачить и кататься на велосипеде, предоставив Ольге заниматься с ними математикой и английским. Та сильно сомневается, что они с Иваном вообще до этого доживут, ведь нынешняя молодёжь заводить детей не торопится (они даже дату свадьбы нормально выбрать не могут!) , но предпочитает ему не перечить. В конце концов, кто запретит старому вдовцу хоть немного помечтать? Да и много ли занятий им ещё остаётся? Ольга отчаянно хочет, чтобы он, несмотря ни на что, был счастлив. И очень боится, что однажды перестанет справляться с этой задачей. Она так радуется каждый раз, когда Иван расплывается рядом с ней в своей фирменной будьковской улыбке или отпускает в её адрес очередную колкость, как будто и не было этих нескольких лет беспросветной депрессии, из которой Ольге с таким трудом удалось его выцарапать. Но называет он её теперь на «ты» и иронично-ласково — «Оля Николаевна», или совсем уж фамильярно — «Олька», и неизменно целует при этом в щёку или в висок. Продолжает дразнить «интеллигенцией» и громко жаловаться на отсутствие у неё кулинарных способностей и других хозяйственных навыков, но по ночам обнимает так крепко, словно без неё провалится в пустоту. Ольга распахивает настежь окно — помещение перед сном необходимо проветрить — и идёт заваривать чай: чёрный с мелиссой и смородиновыми листьями прямо из огорода, который разве что чудом не пришёл в запустение без заботливой Валиной руки. Ольга тоже скучает по ней — этой шумной, неугомонной и абсолютно искренней во всех словах и действиях женщине, которую невзлюбила с первой же встречи и которая потом стала для неё одной из самых близких подруг. Ольга часто ловит себя на мысли, что не успела толком оплакать эту свою потерю. Когда несчастье так нежданно пришло в их семью, все её мысли и чувства были направлены на Ивана: стараясь облегчить его боль, свою собственную она затолкала куда-то глубоко-глубоко и, видимо, так её до конца и не прожила, потому и не научилась чувствовать себя в кучугурском доме полноценной хозяйкой. Конечно, Валя была бы счастлива знать и видеть, что Иван не один, что его любят и берегут как зеницу ока, но это не мешает Ольге чувствовать себя перед ней виноватой. Возможно, в глубине души она понимает, что новая грань их с Иваном отношений, столь неожиданная для остальных, возникла не на пустом месте. Она назревала давно, ещё когда их семейные пары открыто враждовали и так глупо боролись за внимание внучки, а окончательно укрепилась после смерти Юры, когда сват не отпускал Ольгу от себя ни на шаг и с поистине армейской стойкостью переносил её эмоциональные срывы, позволяя выплакать горе у себя на плече. Но если тогда им и в голову бы не пришло выйти за рамки дружеской заботы неосторожным жестом или словом, в этот раз всё получилось иначе. Стоило одному из них сказать «люблю» и опрометчиво коснуться чужих губ, связывающее их чувство вспыхнуло с какой-то невероятной силой, как порой от случайной искры возрождается пламя на догорающих углях. Ольга сидит в беседке и под стрекотание сверчков допивает чай, когда за её спиной вдруг слышится скрип калитки и череда неровных шаркающих шагов, а затем удивлённо-радостный возглас: — Оля Николаевна! Всё-таки приехала! А чего ты это… к Митяю на праздник не зашла? — Ну ты ведь прекрасно знаешь, почему, — вздыхает Ольга и тянется за ритуальным поцелуем в щёку. — А вот и не знаю! — упирается Будько и садится рядом. — Мы, между прочим, Надькин день рождения отмечали. Совсем большая девка стала. Красииивая! Слава Богу, в этом плане она не в отца! Он довольно хохочет и, чуть сощурив глаза, начинает пристально разглядывать гостью. Ольга с удивлением и облегчением отмечает, что язык у него не так уж и заплетается, а взгляд фокусируется на окружающей действительности без особых усилий. Эту стадию его опьянения она обычно определяет как «ещё можно поговорить по душам, но уже невозможно обсуждать конкретные дела и планы». Вторую чашку Ольга из дома так и не принесла, поэтому она подливает остывшего кипятка в свою и протягивает Ивану. А он молча принимает чай из Олиных рук и всё не может на неё наглядеться. Явно уставшая за день, осунувшаяся, с сеточкой едва заметных морщин на лбу и вокруг глаз, она всё равно для него прекрасный ангел-хранитель. И одного её присутствия рядом достаточно, чтобы все тревоги и сожаления отправились лесом через поле и не мешали ему просто быть — здесь и сейчас. — А я думала, ты придёшь позже, — произносит она, закутываясь плотнее в шаль и чуть склоняя голову набок. — Что случилось, поведай? Неужели Лариса вас разогнала? — Ля, да кто? Лариска? — восклицает Иван почти возмущенно. — Ты что, совсем там связь с реальным миром в своей бухгалтерии потеряла? Чтоб Лариска могла нам что-то по этому поводу сказать? Просто мы сегодня, ну… посидели чуть-чуть скромнее обычного, — он делает в воздухе неопределённый жест рукой. — Так получилось. А вот если б ты была с нами, мы бы там, небось, до утра кутили… — Ох, не говори ерунды, — фыркает Ольга, но, конечно же, не злится по-настоящему. Слишком умиротворенно лежат сейчас её руки на столе, слишком добродушная улыбка трогает чуть обветренные губы. Насчёт жены Митяя Иван, безусловно, лукавит: стоит Лариске посмотреть на своего супруга достаточно выразительно, как он тут же начинает тушеваться и терять кураж, и с годами положение вещей только усугубляется. Но в этот раз была ещё одна причина, по которой уже Ивану хотелось поскорее сбежать. Эта причина почему-то отказалась сопровождать его сегодня в гостях, сославшись на воображаемую гору отчётов, хотя к нему домой всё-таки приехала. Неужели Сан Саныч не отпустил бы её с работы пораньше ради такого дела — он, конечно, вредный, но не до такой же степени! Их с ректором дружба закончилась, так и не успев толком начаться, когда тот стал неадекватно (и тогда ещё совершенно необоснованно) реагировать на постоянное присутствие Ольги в Кучугурах. Что без сватьи Иван не продержался бы и недели, объяснять было бесполезно. Первые несколько месяцев после похорон жены он вообще помнил очень смутно — всё происходящее казалось неправильным, несправедливым, слишком болезненным, чтобы с ним можно было вот так вот просто смириться. И только Олин голос, как в тумане уговаривавший его хоть что-то съесть и принять лекарства, оставался тонкой ниточкой, связывающей пришибленного горем Ивана с реальностью. Он сопротивлялся, как мог, но Ольга Николаевна выхаживала свата со свойственным ей одной упорством. Из вредности, из благодарности или из любви — он не мог толком разобраться, пока однажды не обнаружил, что умеет теперь дышать только с ней в унисон. — Олька, я ведь серьёзно спрашиваю. Чего ты там опять себе навыдумывала? — он старается придать взгляду как можно большую суровость, хотя знает, что в случае с Ольгой это гиблое дело. — Чтоб из-за каких-то бумажек не заехать на день рождения к практически родному нам человеку! На тебя это вообще не похоже. — Вань, я говорила утром и с Надюшей, и с Ларисой, они всё понимают, не обижаются, — Ольгины плечи чуть вздрагивают, а руки машинально обхватывают остывший чайник. — Впрочем, ты прав, дело совсем не в бумажках. — Ну! — удовлетворённо восклицает он. — А в чём? — Просто… Я ведь прекрасно знаю, как оно бывает, — Ольга задумчиво обводит пальцами узор на керамической поверхности, подбирая слова. — Когда мы только начали встречаться с Сашей, я была влюблена, благодарна ему за заботу, почти счастлива. Но иногда что-то такое происходило, из-за чего я вдруг вспоминала Юру… и я тогда совсем не могла смотреть Саше в глаза, — она нервно сглатывает и переводит взгляд куда-то в угол беседки. — Мне почему-то казалось, что я предаю их обоих. А Надя — она ведь Валюшина крестница, и ты… — Ох, Оля Николаевна, — Иван не даёт ей договорить, обнимает одной рукой за плечи и притягивает к себе. — Вот ведь вроде умная женщина, а такую ерунду иногда говоришь. Нашла, с кем нас сравнивать! — Да причём здесь это? — устало выдыхает она, но устраивается в объятьях Ивана поудобнее, прижавшись спиной к его груди и откинув голову на плечо. — А при том! — не унимается Иван, проводя свободной рукой по её рыжим локонам. — Мы с тобой знакомы страшно сказать сколько лет, выучили друг друга как облупленных. Ну неужели ты подумала, что я не захочу тебя сегодня видеть, только потому что, глядя на Надьку, сразу вспоминаю Валюху? Вместо ответа Ольга шумно втягивает носом воздух и переплетает их пальцы. — Ты же сама мне говорила, — продолжает Иван, — что «жили долго и счастливо и умерли в один день» — это только в книжках да в фильмах бывает. А жизнь иногда такие сюжетные повороты подкидывает, что ни один писатель не придумает… — И мы оба слишком хорошо это знаем, — договаривает Ольга, сжимая его руку чуть крепче. — Профессор твой был мировой мужик. И он бы очень хотел, чтоб ты была счастлива. Тем более с его другом, которому самое дорогое не грех доверить, — на последних словах он лукаво улыбается. — Это Берковичу-то? — Ольга поворачивает голову и пристально заглядывает ему в глаза. — Или тебе? — Мне, конечно! — восклицает он с притворным возмущением. — Ректору ты хрен что доверишь, он это потеряет моментально по собственной дурости. Не то, что я! Это вон даже мама твоя понимала! — Ой, дурак… — шепчет Ольга, но уже не может сдержать улыбки. Несколько минут они сидят в тишине, а потом она вдруг тихо произносит: — Ты знаешь, а я ведь до сих пор, когда захожу в квартиру, в первый момент думаю, что вот сейчас Юра выйдет из своего кабинета мне навстречу. Господи, это так глупо… Иван сильнее прижимает её к себе, осторожно целует в висок и, секунду поколебавшись, всё же решает коснуться больной для них темы: — Слушай, продай ты эту квартиру, наконец. Ну или сдай опять в аренду. — Не могу, — в ответ на его ласку Ольга блаженно прикрывает глаза, но тон её голоса непреклонен. — Ты прекрасно знаешь, как важно иметь место в городе, где мы в любой момент можем остановиться. Так удобнее. — Да кому удобнее-то, Оля Николаевна? Отсюда ехать на машине от силы час, а если без пробок… — Ваня, родной, послушай меня, — Ольга уверенно высвобождается из крепких объятий и берёт его лицо в свои ладони. — Я очень тебя люблю. И хочу быть рядом с тобой — столько, сколько смогу. Но не проси меня переезжать сюда насовсем, ну пожалуйста! Это буду уже не я. Точно также как ты не сможешь уехать ко мне, оставив этот дом и всё, что с ним связано. И это правильно. В уголках Олиных глаз появляются слёзы, но голос её почти не дрожит. Иван знает, что она права: продать дом, который они с Валей долгие годы обустраивали с такой любовью, у него рука не поднимается, а мысль оставить на старости лет родной посёлок и попытаться начать всё заново где-то ещё кажется невероятно глупой. Не всякое прошлое получается забыть и отпустить — иногда это даже сродни предательству. И с этим придётся мириться, если они и дальше хотят быть друг для друга поддержкой и опорой. Он перехватывает её руки, целует каждую поочередно и серьёзно заглядывает ей в глаза. — Ладно, проехали, — Будько старается, чтобы его голос звучал так же уверенно. — Прости дурака старого. Я ведь это… Тоже очень тебя люблю. Когда они, вдоволь наговорившись, наконец ложатся спать, на дворе уже глубокая ночь. Лунный свет пробивается в комнату сквозь задёрнутые занавески, и когда утром его сменяет яркое майское солнце, Иван не может толком сказать, сколько часов он проспал, и спал ли вообще, или так и лежал всё время с прикрытыми глазами, крепко обняв Олю одной рукой и уткнувшись ей в шею. Целовать Ольгу — занятие исключительно благодарное, почти душеспасительное. Ощущение сродни тому, как нырять после бани в холодную воду с головой, чтобы охлаждалось целиком всё тело, а затем по нему разливалась сладкая истома и возвращалось желание дышать полной грудью. Ольга таких сравнений не понимает, но, видимо, интуитивно чувствует нечто подобное, о чём недвусмысленно сообщает блеск в этих огромных карих глазах. Ему до умопомрачения нравится целовать её, и он ничего не может с собой поделать, особенно по утрам, когда она — вот как сейчас — не пытается ничего контролировать и податливо выгибается навстречу. Дышать-дышать-дышать, и не думать о том, что через пару часов Оля опять умотает в город к ректору по рабочим делам, оставляя его наедине с головной болью и жалостью к самому себе, преодолеть которую до конца он так и не сумел, как бы ни старался. Но сейчас под напором ласковых женских ладоней боль отступает, а ощущение её кожи опьяняет не хуже самой крепкой настойки. Его руки скользят по её разгорячённому телу почти бездумно, а он жадно вдыхает её запах — какой-то невозможно сладкий, стараясь впитать его в себя каждой клеточкой, боясь не успеть, не запомнить. Что время перестало быть на его стороне, он ощущает теперь особенно остро. Даже если они с Ольгой благополучно доживут вместе до глубокой старости, как ему мечтается, его организм скоро начнёт сдавать позиции, лишая возможности быть с ней настолько близко, а ему сейчас это представляется невероятно важным. Собственно, с этого всё и началось, когда однажды, прячась в кольце её заботливых рук, он вдруг ощутил непреодолимое желание поцеловать Олю и оказаться с ней так близко, как это вообще возможно, а все сомнения и угрызения совести тогда отправились по известному адресу. Вот и сейчас он забывает обо всём на свете, есть лишь она — теперь уже только его Ольга, и сбивчивое горячее дыхание, одно на двоих. — Оля… Николаевна… вот что ты делаешь, а?.. — хрипло шепчет Иван, когда её руки, до этого обнимавшие его за плечи, медленно спускаются вниз по спине, а затем ловким движением освобождают от единственного предмета одежды. Вместо ответа Ольга хитро, но так пьяняще нежно улыбается и подаётся вперёд, заставляя его перекатиться на спину, и Будько понимает, что в очередной раз проиграл ей ведущую партию в этом танце. «Вот ведь рыжая бестия», — думает Иван, любуясь лучами утреннего солнца в растрёпанных волосах, и это последняя связная мысль, которую он в состоянии зафиксировать. Дальше он просто ныряет в омут из собственных чувств и эмоций с головой, почти до боли сжимая Олину руку, и не может перестать улыбаться от накрывающей его волны безумного щемящего счастья. Пока он завтракает, она впопыхах собирается на работу, ищет по всему дому оставленную здесь давным-давно расчёску и чуть не попадает себе тушью в глаз, когда он неожиданно подкрадывается к ней со спины, чтобы снова обнять. От её вчерашней меланхолии как будто не осталось и следа, но Иван видит, что Ольга продолжает переживать, потому спешит заверить, что весь день будет дома на хозяйстве, а вечером дождётся её приезда, чтобы вместе пойти на речку. Вода там, разумеется, ледяная, но разве суровых кучугурских парней это когда-то останавливало? Ольга закатывает глаза, говорит, что он ненормальный, но перед тем, как сесть в машину, всё так же нежно касается его губ своими. А Иван улыбается как влюблённый мальчишка, и стоит Оле скрыться за поворотом, он направляется к цветущему кусту, чтобы наломать для неё огромный букет сирени.