Его солнце

      Макс глубоко вдыхает запах отсыревшего дерева и напитанной влагой листвы. Чуткий слух улавливает резкий взмах крыльев и глухой стук сорвавшихся вслед за ним капель. Он с трудом подавляет клокочущее, дерущее под ребрами рычание и тягучее, как карамель, желание размять затёкшие от сдерживаемой силы мышцы, подсекая лёгкие порывы ветра и утопая босыми ногами в рыхлой земле. Сейчас у него другая цель. Звонкие голоса раздаются все ближе, позволяя различать уже целые фразы.       — Скукота. Девчонкам правда это нравится?       — Разумеется. Им нравится связывать глупых мальчиков, накидывать им на шеи венки и устраивать вокруг них ритуальные танцы с бубнами и цветочным дождём.       — Ха-ха, очень смешно.       Макс огибает угол дома и замечает два силуэта, усевшихся чуть дальше веранды прямо на нагретую палящими лучами траву. Будто в попытках наверстать упущенное солнце обрушивается жарким маревом, хрустальными отблесками капель режет глаза. Но даже оно не сравнимо со светом, исходящим от тонкой девичьей фигурки, сосредоточенно сплетающей тугие стебли в замысловатые косы. Оборотни любят солнце. Оно горит для них ярким напоминанием об их человеческой сущности в противовес дурманящему здравый смысл ночному светилу. Далёкому, недостижимому. Оборотни привыкают любить на расстоянии, Макс тоже. Мия — его солнце.       — Чем заняты?       Шон дергает вверх за невидимую веревку, роняя голову к плечу и вываливая язык. Ощутимый тычок острого локтя по рёбрам, и он с лающим смехом заваливается на землю. Губы Мии растягиваются в мягкой улыбке, которая исчезает так же быстро, как и появилась.       — Измываемся над травой, как видишь. Шон находит это занятие тягомотным, потому что у него руки не из того места растут…       — Эй!       — … а меня это расслабляет, — в прямом взгляде играет вызов. Она ждёт его ответа, очередной колкости. Покой губителен, он не может ей этого позволить.       — Ну да, я вижу, — Макс осторожно, боясь спугнуть, касается пальцем тонкой складки между сведённых бровей, разглаживая шёлк кожи спускается ниже и оставляет лёгкий щелчок на кончике носа, за что получает звонкий шлепок по руке. Он одаривает её широкой ухмылкой, видя старательно сдерживаемые ямочки в уголках рта. Ему нравится, что он заставляет её улыбаться.       — А то глядя на твоё «расслабленное» лицо, я решил, что ты налаживаешь орудие убийства и уже думаешь, как избавиться от трупа.       — Иди ты. Вы оба, — Мия закатывает глаза, но лицо её светлеет, излучая привычное тепло.       Максу нравится, как она морщит нос, когда смеётся, как искрятся смешинки в ореховых глазах, как с сухим жаром срывается дыхание с приоткрытых губ. Наверное, Мия нравится ему с момента их странного знакомства. Бойкая, дерзкая, совершенно отчаянная. Из всех его долгов перед стаей она — самый приятный из них. И Максу нравится сгорать в её свете.       У Мии вагон и маленькая тележка проблем в виде вампиров, оборотней, ненормального обращения и слишком часто повторяющихся покушений. Иногда Максу кажется, что у неё девять жизней, потому что ни одному человеку неподвластны настолько сильная воля и отчаянное стремление добраться до истины. Ещё чаще ему кажется, что все эти девять жизней она бы с радостью и нелепым смирением сожгла в огне чужого благополучия. Мия излучает тепло, будто солнечная батарейка, находит силы улыбаться так заразительно, по-детски открыто и ласково. Мия оступается слишком часто, падает слишком больно, всё больше тускнеет подобно тлеющему угольку. Максу отчаянно хочется выхватить этот слишком тяжелый меч из её цепких ручонок, с драконами он и сам как-нибудь разберётся, да и с принцами тоже (даже с самыми хладнокровными и древними). Только бы снова прикоснуться к такой неуёмной энергии, заключённой в маленьком теле. Солнце не должно гаснуть так скоро, Мия — его воплощение.       Шон втихую слинял куда-то в сторону магазинчика. Максу достанется, если он снова его потеряет. Он и сам себе не простит. Но сейчас его внимание безраздельно во власти напряженных хрупких плеч и выбившейся прядки, подхваченной влажным воздухом. Ему до зубного скрежета хочется до неё дотронуться. Ему до сжатых в кулаки пальцев очевидно, что ему никогда не будет это доступно. Смуглая кожа, светлые, будто выгоревшие на солнце, волнистые волосы. Всё в её внешности дышит зноем раскалённого песка и терпкими солёными брызгами прибрежного бриза. Мия выглядит как типичная калифорнийская девчонка в его представлении, хотя кто знает, она никогда не распространяется о том, где оставила свой дом. Да это и не важно. Он готов поделиться с ней гораздо большим, если она ему позволит.       — Ты бы поменьше общалась с Ван Артом, а то скоро не заметишь, как лицо превратится в бледную маску вселенской скорби, и начнёте вдвоем разъезжать на серебристом катафалке.       — Ну уж нет. Если только на чёрном, по классике.       В груди приятно ёкает. Ему нравится, когда Мия отвечает на его шутки. Ему не нравится, что он продолжает тешить себя глупыми надеждами. Он давно понял, что в каждой шутке лишь доля шутки. Что доверять нужно в первую очередь своим инстинктам. Что Мия со всей безнадежностью делится своим светом вовсе не с Максом. Это стало очевидно, когда она отказалась пожить у него после похищения, сославшись на необходимость поговорить с Ван Артом. Когда Мия по-хозяйски расположилась в его холодной гостиной, с ногами забравшись на дорогущий диван и прихватив на руки отъевшийся комок шерсти. Когда её, обволакивающий, медовый, и его, острый с красноватым отсветом, взгляды пересеклись в молчаливом диалоге, заставив Макса чувствовать себя полным кретином, наблюдающим разговор двух иностранцев. Ещё более очевидно это стало теперь, когда к её собственному запаху примешивались совершенно инородные ноты сандала и мяты.       Макс не любит проигрывать. Но сейчас на кону стоит нечто гораздо большее. Ему не хочется терять ставшее таким нужным тепло его персонального солнца. Ему почти физически больно смотреть, как увядают краски на лице Мии, становятся тусклыми и холодными знакомые черты. Вампиры не любят быть слабыми. Солнце — их слабость. Ей не стоит быть рядом с Ван Артом, для неё это сродни самоубийству.       Макс не замечает хода времени, балагурит больше обычного. Ему не хочется выпускать её из вида. Кажется, отвернись на секунду, и уголки её губ снова ухнут вниз, поддаваясь нелепому закону тяготения. К чёрту его, Макс давно потерял опору под ногами, гравитационное поле Мии для него гораздо сильнее. Казалось, она вернулась в своё обычное воодушевлённое состояние, пока он не наткнулся на неё посреди ночи, мирно беседующей с Хелен на кухне. Совершенно чёрные провалы глаз в обрамлении глубоких теней, вялая улыбка, острые лопатки, выглядывающие из многочисленных складок пледа.       — Чего это вы тут устроили?       У Хелен мягкие кисти и руки, круглый овал лица и ямочки на полных щеках. И улыбается она так невероятно спокойно, по-матерински.       — Да вот, не спалось. И Мия тут, решила составить компанию. Будешь чай?       Макс кивает как-то отрешённо, проводит взглядом удаляющуюся к плите спину невестки и падает на стул рядом с девушкой. Мия смотрит устало и почему-то виновато, будто оправдываясь за свое ночное рандеву. Кончик носа очаровательно порозовел.       — Замерзла что ли? — Макс не сдерживает желанного порыва, обхватывая маленькие ладони своими большими и грубыми, мягко оглаживая костяшки, задевая самые кончики заледеневших пальцев. Только присутствие Хелен в нескольких шагах удерживает его от того, чтобы согреть их своим горячим дыханием. Он чувствует, как напрягается тело Мии. Он всё понимает. Минутная слабость, украденное мгновение у кого-то другого. Макс сглатывает, смачивая пересохшее горло. Зудящую тяжесть в солнечном сплетении он предпочитает просто проигнорировать. Она осторожно высвобождает руки, подтягивает тяжелый плед к самому горлу, скрывая каждый сантиметр обнажённой кожи.       — Ненавижу ожидание. Ничего непонятно, что делать, чего не делать, — глухой шёпот, обращенный скорее в пустоту, чем к нему лично, — чувствую себя бесполезной.       — Чушь, ну какая ты бесполезная, — Макс всем сердцем надеется, что она не заметила прорезавшуюся на мгновение в голосе хрипотцу, — расслабься, герой. Позвонит твой Ван Арт, съездим, повыдёргиваем ноги этому Говарду и всем, кто напросится. Не всё ж тебе монстров рубить, — Макс слегка подталкивает её локтем в плечо, изображая привычную бодрость. Его взгляд встречается с её. Как забытое слово на кончике языка, он судорожно пытается поймать в нём что-то, прочесть то, что не подвластно его пониманию. На долю секунды ему кажется, что Мия хочет что-то сказать, но мгновение разрушено тихим свистом вскипевшего чайника и едва слышным звуком перекатывающейся гальки под колёсами машины. Он первым подскакивает к окну, чувствуя лёгкий выброс адреналина в крови и напряжённую силу в мышцах. О, с какой радостью он бы задал сейчас взбучку зарвавшемуся упырю, но глаза выхватывают в сумерках знакомые очертания. Чёрный спорткар. Разумеется. Из кухни показывается встревоженная Хелен.       — Что-то случилось?       Он не успевает ничего сказать. Мия, будто уловив его присутствие, подрывается со стула, путаясь в самодельном коконе. Скрип входной двери, и легко одетая фигурка девушки исчезает за порогом в ночной прохладе. Макс кивает волчице, мол «всё под контролем», и осторожно выглядывает в уже просветлевшую темноту. Даже сейчас он легко различает бледные, будто высветленные и сточенные временем, скулы Ван Арта. Прямой, гордый, в неизменной чёрной рубашке на все пуговицы. Индюк напыщенный, хоть бы улыбнулся ей. Сердце совершенно глупо пропускает удар, когда Мия влетает в сухие объятия, льнёт слишком близко, обхватывая смуглыми бедрами тёмный силуэт. Макс сжимает раму напряжёнными пальцами. Слишком противоестественная картина. Слишком неправильная. Неужели для них это не очевидно? Он с удивлением замечает просветлевшее лицо Мии, её счастливую улыбку и пальцы, путающиеся в смольных волосах. Исходящее от неё тепло почти осязаемо.       — Ничего себе мы засиделись. Уже рассвет.       — Ага, — Макс, не отворачиваясь от окна, кивает на реплику Хелен. Он легко различает резные столбы во дворе, деревянные стулья вокруг очага, темнеющий горизонт. Наверное, внутренняя батарея Мии дала сбой, иначе как объяснить расплескавшийся вокруг неё свет в ответ на нечеловеческий холод.       — Восток в другой стороне, дорогой.       — Ага, — рассеянный взгляд, рассеянный ответ. Рассвет, значит. Возможно, он упускает что-то очевидное. Возможно, это уже и не так важно.

***

      Давящая на плечи тяжесть почти сводит с ума. Он ненавидит дом Ван Арта. Слишком холодный, неприветливый, пустой. Мия — единственный живой элемент этой нелепой инсталляции. Максу кажется, даже огромные панорамные окна подрагивают, не в силах вынести давящего на них изнутри света. Мятое кресло, еще хранящее её тепло, мягкие лепестки тюльпанов и согревающий запах парфюма, впитавшийся в обивку дивана — едва уловимые следы её прикосновений, оживившие когда-то мёртвое пространство.       Мия улыбается всё так же солнечно и нежно, сияет розовым румянцем, наполняя своим голосом установившееся между ним и вампиром молчание. Он бы давно подскочил с места и рванул из этого дома, только Мия всё продолжает болтать о чём-то уже не относящемся к делу, не позволяя ему сделать и шагу, будто в тягостном состоянии гипноза. Она ласково оглаживает своими маленькими руками белые, холодные пальцы в напрасных попытках согреть. Вампиры — не люди. Им это чуждо. Но Ван Арт позволяет ей эти нехитрые манипуляции, мягко касаясь губами виска и светлых волос. Макс с облегчением выдыхает, когда на втором этаже раздается мелодия её телефона.       У него исчерпан лимит показной вежливости, поэтому он легко поднимается на ноги, намереваясь уйти по-английски.       — Даже не попрощаешься? С твоим воспитанием всё ещё хуже, чем я предполагал, Фолл.       — Двух манерных франтов этот дом бы не выдержал, так что оставляю это нелёгкое бремя за тобой. Бывай, — Макс бодро салютует ему, и направляется к выходу, чувствуя такой желанный и близкий запах свободы. Он сам не смог бы объяснить, почему вдруг тормозит у самой двери. Макс не любит оправдываться. Но Мия ему дороже ущемлённого самолюбия.       — Это Триша, ты сам знаешь, что разговор затянется на целую вечность. Мне нужно быть в стае до заката, так что передай ей, что я извиняюсь и всё такое.       Губы Ван Арта кривятся в лёгкой усмешке. Наверное, он видит больше, чем Максу хотелось бы. Чёртово вампирское чутье. Макс бы с удовольствием съездил ему по лицу, как в их первую встречу, но лишь бессильно расслабляет сжатые в кулак пальцы и протягивает руку. Совершенный осёл.       Вероятно, Ван Арт подумал так же. Секундное колебание, и он ответил на его жест. Макс ожидал чего угодно. Вампиры всё равно что пресмыкающиеся. Бледная мертвецкая кожа всегда вызвала у него омерзение, а прикосновение к ней представлялось холодным и липким. Ладонь вампира оказалась совершенно сухой и гладкой. Но больше всего его озадачило исходящее от неё тепло. Далёкое от человеческого, но ещё хранящее его следы. Он вспомнил руки Мии, осторожно растирающие узловатые пальцы. Его солнце. Совершенно необыкновенная. Ван Арт выглядел озадаченным. Кажется, рукопожатие длится неприлично долго, и он опять нарушил все существующие нормы. Он вглядывается в глаза вампира, обычно похожие на два ледяных опаловых осколка. Он мог поклясться, что их радужка сейчас переливалась самыми тёмными оттенками жжёного сахара. Макс одёргивает руку, будто ошпарившись. Дверь за его спиной встречается с дверным косяком слишком громко.       Макс не любит проигрывать. И нафталиновое благородство ему чуждо. Макс знает только, что Мия свой выбор сделала. Возможно, для неё так действительно будет лучше. Возможно, Ван Арт — не самый худший вариант. Возможно, вампирам тоже иногда нужно личное солнце, чтобы напомнить об их когда-то человеческой сути.