яблоки и миндаль

Стоит обычный майский полдень, когда Марк случайно обнаруживает на своем балконе чужую рубашку. Он выходит на перекур, сделав перерыв в работе, на свой излюбленный незастекленный балкон, буквально собственную маленькую террасу посреди одного из парижских дворов. Только здесь не Париж – Сеул. А дождь вполне парижский, как и запах миндального и яблочного цветения. Марк робко подносит клетчатую изумрудную ткань к лицу, – это свежий запах кондиционера для белья так дает о себе знать. Пальцами перебирая пуговицы, разглядывая их ровный ряд до самого воротника, Марк подходит к балконным перилам и наконец вскидывает задумчивый взгляд, пытаясь понять, откуда к нему могло принести столь чудесную (и, судя по качеству, совсем новую) вещицу. Проходит неделя, рубашка находит свой ночлег на соседней половине холостяцкой кровати, и Марк все поглядывает на нее, когда ложится спать и подолгу не может уснуть; он медленно водит кончиками пальцев по мятой ткани, чувствуя, как запах миндаля и яблок постепенно выветривается с нее, становясь совсем прозрачным к концу недели беспрерывных сеульских дождей. Наступает лето – прохладное, свежее, мятное. Марк впервые надевает рубашку, даже не удосужившись как следует прогладить, второго июня и выходит в скейтпарк. Он катается, курит, катается, курит, пожимает руки нескольким друзьям, прячет самокрутки за уши (бумага с табаком путается во вьющихся черных волосах), а чужая рубашка постепенно прекращает чувствоваться чужой, – кажется, словно Марк срастается с ней, привыкает, насколько вообще возможно привыкнуть к чему-то, что никогда не было твоим. Марк надевает рубашку и снимает, стирает и гладит, ставит на нее пятна из-под кофе, колы, пива, рома, краски для волос, когда красит подругу, – заливает ткань пятновыводителем, наблюдает, как постепенно тускнеет цвет, как оттенок тропического леса становится выцветшим, грязным, пятнистым. Рубашка изнашивается, но не прекращает быть его самой любимой. Марк прячет под ней шрамы, пятна, засосы, царапины, следы от зубов, даже татуировки, он скрывается под этим мягким покрывалом весь, без остатка, сливается с ним, как вдруг. – Эй! – некто окликает его во дворе. Марку приходится вынуть один наушник, из которого прежде лилась ненавязчивая французская инди-песня. Какой-то парень подбегает к нему, стремительно, царапая подошвы желтых кед об асфальт, хватает за рукав рубашки на локте, разворачивает к себе. – Меня зовут Ли Донхек, я твой сосед сверху, – Донхек задыхается, смотрит в глаза, а Марк – сначала цепляется за веснушки, явно искусственные, на его носу и щеках, и только потом отвечает на чужой взгляд. – Я тебя так долго искал. Донхек вздыхает со всем облегчением мира, а Марк вдруг тихо смеется и озадаченно покачивает головой. – Черт, прозвучало, словно я тебе в любви признался, – шипит Донхек и ребром ладони бьет себя по лбу; Марку хочется остановить его, перехватить ладонь, сжать крепко и отвести от столь прекрасного лица, не заслуживающего ни капли боли, но он лишь сильнее прижимает к себе скейт, невольно ощупывая пальцами его шероховатую поверхность. Донхек смотрит на него пристыженно: – Рубашка. Я искал ее с мая. Похоже, она улетела на твой балкон во время грозы. Отчего-то Марк верит ему – сокрушительно, безотказно, сразу, – но все равно недоверчиво прищуривается. – Чем докажешь, что она твоя? Может, у меня просто такая же. – Она от Blindness, постирана была с кондиционером, яблоко и миндаль, – спокойно чеканит Донхек и тут же вытягивает вперед ладонь – будто надеется, что Марк прямо здесь разденется и отдаст. – Теперь вернешь? – Сейчас? – Она нужна мне вечером, – не сдается Донхек, нетерпеливо притопывая ногой, – на свидание. Марк хмыкает, мимолетно оглядываясь по сторонам. – Ты сам виноват, что не уследил за ней, – спокойно отвечает он и демонстративно возвращает наушник обратно в ухо. – А теперь извини, но у меня дела. Можешь попытаться днями сидеть у моей квартиры, номер шестьдесят шесть, в надежде, что я верну, но я бы тебе не советовал. С этими словами он, выкручивая громкость песни на максимум, как ни в чем не бывало уходит прочь, оставляя позади мальчика с ореховыми волосами, заразительно очаровательными веснушками и сорванным свиданием. Наверное, десятки девушек и парней выстраиваются в очереди на свидания с ним, зачем-то думает Марк, доходя до скейтпарка. Он и без этой рубашки прекрасен, летит совершенно ненужная мысль вдогонку. Донхек воспринимает его шутку о квартире слишком буквально и той же ночью, когда Марк, развалившись перед монитором с каткой Овервотча и с банкой холодного пива в руке, настойчиво звонит в дверь. – Ты что, и дома ее носишь? – потрясенно спрашивает он, стоит Марку открыть. Рубашка достаточно длинная, чтобы частично скрывать его тощие бледные бедра и смешные домашние семейники в полоску. И да, кивает Марк скорее самому себе. Да, я ношу ее и дома, но это уже не твое дело. Ты ее сам потерял. – Взгляни только, – он демонстративно вертится из стороны в сторону, показывая Донхеку многочисленные пятна, торчащие нитки и заплатки на ткани. – Я ее затаскал. Зачем она тебе такая нужна? Неужто жить без нее не сможешь? В ответ на это Донхек внезапно как-то меркнет, гаснет на глазах, привалившись к дверному косяку, и, помолчав немного, с неприкрытой тоской выдает: – Если я тебе расскажу, ты будешь смеяться. Марк невозмутимо вскидывает бровь. Он знает, что от него пахнет потом, куревом и пивом, да и рубашка полностью пропиталась всей этой гадостью, да даже квартира, – только Донхек почему-то не отворачивается и назад не пятится, с отвращением морщась и брезгуя его давно холостяцким жилищем. Он вдыхает полной грудью, так глубоко и свободно, будто вокруг них в действительности раскинулся цветущий майский сад. Миндаль и яблоки. Яблоки и миндаль. – Ты можешь попытаться, – в конце концов предлагает Марк и тем самым сдается, пропуская Донхека на свое поле битвы. Нескольким позже Донхек робко сидит на его кровати, пока Марк вновь разваливается в кресле, закидывая босые голые ноги на компьютерный стол. Донхек мнется, молчит, прячет взгляд, и Марк ловит себя на мысли о том, что ничего (совсем ничего!) о нем не знает. И это вполне исправимо – но хочется ли исправлять? – Такая рубашка была у моего соулмейта из прошлой жизни, – в конце концов на одном дыхании выпаливает Донхек, все еще не поднимая лица. Марк не знает, как ему реагировать. – Мне это нагадали. Карты показали. Вот я и купил максимально похожую, чтобы при случае отдать ее законному владельцу. Марк фыркает, ничуть его словами не удивленный. Подумаешь, гадание. Карты. Таким дети балуются, да и только. А Донхек только с виду – недалеко от них всех ушел. – Тогда могу только тебе посочувствовать, – Марк тянется к пиву на столе, – ты хотел, чтобы эта рубашка попала к твоему соулмейту, а она попала к одинокому запойному алкашу. Немного помедлив, Донхек испуганно выдает: – Вот поэтому я и хочу ее у тебя забрать. Где-то на грани сознания Марка задевает то, что Донхек не пытается отрицать услышанное. Он то его – хоть и в мыслях – всеми комплиментами мира расхваливает. Его красивые кудрявые волосы, кожу, почти медную, нарисованные веснушки, длинные ресницы, пухлые губы… – Так что, отдашь? Марку и стоять рядом с ним запрещено. И дышать в его присутствии. А донхекова дорогая рубашка на нем – все равно что затасканная тряпка с барахолки, и цена ей от силы тысяча вон. – Не отдам. – Позволь хоть примерить напоследок, – Донхек словно и не сомневался, что он откажет. Марк легко сдается и, залпом допив пиво, принимается расстегивать пуговицы. Он поднимается со стула, зашторивает окно, хоть и увидеть его, медленно обнажающегося по пояс, снаружи невозможно, и через несколько секунд небрежно протягивает Донхеку рубашку. – Красивая татуировка, – говорит тот, в неуверенности касаясь пальцами ткани. – Какая из? – пьяно смеется Марк, наблюдая за тем, как Донхек, предварительно стянув через голову футболку, бережно раскладывает рубашку на бедрах и несколько секунд просто всматривается в ее выцветший, застиранный и выгоревший под летним солнцем изумруд. Кажется, он и правда серьезно ею дорожит. У Марка почти щемит где-то в сердце, и трезвый он непременно бы поддался чужим чарам, посочувствовал бы чужому горю, пускай и такому пустяковому, но не сейчас. – Здесь, – Донхек тычет пальцем, но не касается. Маленький цветок магнолии чуть левее и ниже пупка, у самого паха, Марк набил еще три года назад, чтобы спрятать шрам от первого неуклюжего падения со скейта. – Может, у моего соулмейта в прошлой жизни тоже были татуировки, и есть и сейчас, и по ним я смог бы его узнать. Было бы здорово, – говорит Донхек, набрасывая рубашку на плечи и принимаясь застегивать пуговицы. Марк украдкой глядит на его ключицы, ребра, живот, – на девственно-чистую кожу, чей оттенок разительно контрастирует с его собственным. – После тебя я словно надеваю ее впервые, – Донхек поднимается на ноги и подходит к длинному зеркалу, одиноко стоящему в углу комнаты. – Пахнет совсем не мной. – Как она пахла? – вырывается у Марка прежде, чем он успевает сдержать себя. – До стирки. Донхек глядит на него, стоящего за спиной, в отражении. – Не знаю? – он принимается застегивать рукава на манжетах, которыми Марк обычно всегда пренебрегал, и делает он это так, словно решительно не собирается рубашку возвращать. Марку стоило бы подумать об этом, но становится слишком поздно. – Медом, жасмином, краской для волос, моим бальзамом для губ? Все разное говорят, – немного помедлив, он опускает руки и вздыхает: – Говорили. Марк чувствует себя странно обнаженным. И дело даже не в том, что он в действительности стоит здесь, бледный и тощий, в одних только трусах, а в том, что рубашка Донхека за все ушедшее время и правда словно стала его неотъемлемой частью. Рубашка соулмейта, говоришь. Так, выходит, она не моя и не твоя. – Можешь забирать, – спокойно сдается Марк, когда голова его прекращает быть столь хмельной. Сам он одевается в домашнюю худи и штаны, как ни в чем не бывало усаживаясь обратно в кресло перед погасшим в спящем режиме монитором. В глазах Донхека что-то вмиг загорается. – Правда? – будто ребенку положили под елку долгожданный подарок на Рождество. Марк не сдерживает улыбки. – Ага, – тянется к клавиатуре, чтобы вновь загорелся экран, который во всей комнате мгновенно становится единственным источником света, помимо слабой лампы из коридора. – В конце концов, я не твой соулмейт, чтобы носить ее. Надеюсь, ты найдешь, кому ее подарить. – А я надеюсь, – тихо отзывается Донхек, – что это случится до того, как она совсем превратится в клочья. Через неделю Донхек, обессиленно падая на кровать после очередного длинного учебного дня, в какой-то момент тянется к своему прикроватному стулу, забирая с него отданную Марком рубашку. От ткани ощутимо несет чужими сигаретами – не нужно даже принюхиваться, чтобы почувствовать. Донхек никогда не курил, но этот запах его отчего-то почти не раздражает. Он долго раздумывает обо всем, что Марк ему сказал, обо всем, что они узнали друг о друге за такой короткий срок столь нелепого знакомства. Марк был прав. Действительно, он не соулмейт Донхека, и носить эту особенную рубашку не в праве. Однако он носил ее почти все лето, снимая разве что для стирки, и что-то в этом необратимо цепляет Донхека, нестираемо впечатывается в усталую голову. Как бы странно ни звучало, но рубашка эта уже куда больше принадлежит Марку, ведь донхековой она никогда и не была. Может, это глупое недоразумение. Может, шутка судьбы. Может этой же самой судьбы – подсказка, совет, немая просьба не искать своего соулмейта нарочно, не готовиться к его появлению, словно к какому-то грандиозному событию, которое перевернет с ног на голову целую донхекову жизнь; может, это знак, что ему просто стоит прекратить высматривать свою любовь повсюду и дать ей самой впечататься в себя, неожиданно, внезапно, нелепо, резко, безрассудно, точно так же, как несколько месяцев назад порыв сильного майского ветра сорвал его рубашку с веревки для белья и принес на марков балкон. «Ты хотел, чтобы эта рубашка попала к твоему соулмейту, а она попала к одинокому запойному алкашу». А знаешь что, Марк, забирай. Значит, так нужно было. Через несколько часов, когда давно переваливает за полночь, он вновь стоит на пороге квартиры шестьдесят шесть и навязчиво вдавливает кнопку звонка. Бледно-изумрудный рукав рубашки пенной морской волной накатывает на запястье. Марк резко затаскивает его в квартиру, схватившись за ровный ряд застегнутых пуговиц у воротника, в темноту, тишину, монохром, зыбкую неизвестность. Воздух между их телами пахнет миндалем и яблоками. Яблоками и миндалем.