Сестренка

— Сестренка, ох, сестренка… Высокий, артистичный голос эхом разнесся по большому помещению. По моргу. Два смешных пышных хвостика подпрыгнули, когда девушка отстранилась от тела, закончив окидывать сестру изучающим взглядом. Не то, чтобы убийство Икусабы входило в её планы, но Эношима была не рада тому, что сестра отказалась играть по её правилам. Как бы прискорбно то ни было, но отказ априори сулил Мукуру смерть, хоть сама она, к сожалению, того не понимала. И в этом фатальном неповиновении Джунко не приминула упрекнуть и труп, пусть он и не мог её слышать. — И ведь ты никогда не соглашалась на мои условия, никогда! — недовольно констатировала девушка, скрестив руки на груди. Но ей, естественно, никто не ответил. Ведь отвечать-то было и некому. Рядом на полу валялись копья, от которых, собственно, и пострадала уже мертвая Мукуро. Ярко-розовая жидкость еще не до конца высохла и изредка падала тяжелыми каплями на пол. Ужасающее зрелище. Покачав головой, Джунко отвернулась от тела, и, достав из бог его знает откуда взявшейся косметички салфетку, принялась вытирать с губ яркую помаду, так хорошо подчеркивавшую их природную пухлость. — А помнишь еще одну вещь, в которой наши взгляды разошлись? — не отрываясь от своего дела, спросила она, вновь в пустоту. — Помнишь ведь? Безжизненное тело все так же молчало. А что Икусаба могла ответить? Если бы она была жива — несомненно, девушка бы поняла, она бы непременно вспомнила этот неловкий и стыдный эпизод, что сестра имеет ввиду. Такое предложение забыть трудно, особенно тогда, когда оно поступает от родственника. Но Мукуро не нарушала тишину морга — она не могла. Джунко же продолжала — а на кой прерываться, когда Икусаба, наконец-то, не сможет перебить её, попросить о молчании, зная, что девушка не сможет отказать любимой сестренке, заставить держать свои желания в себе. Наконец-то. — Ох, ты еще тогда так смутилась, — принялась припоминать Эношима. Эти воспоминания невольно вызвали у неё смешок — сейчас, имея полную власть над телом сестры, она и вправду чувствовала себя очень забавно. Как глупый котенок, пробившийся к прекрасной гладкошерстой кошечке меж сильных, выносливых котов. Пусть и не совсем честным способом. — Так смутилась… И, кажется, даже немного разозлилась. Хоть и пыталась не подавать виду. Но я тебя, дуреху, насквозь вижу, — усмехнувшись, Джунко аккуратно спрятала салфетку обратно в косметичку и вновь обратила взор к трупу. — Мукуро, как же так? Высокие каблуки цокнули о кафель, подойдя еще ближе, девушка провела указательным пальцем по холодным губам сестры. — Почему ты была так груба? Неужели ты и правда не чувствовала того же, что и я? Или ты попросту боялась? Но ответа Эношима вновь не дождалась. Икусаба была все также холодна — во всех смыслах. Ни кивка, ни отрицательного покачивания головой — ничего. Мышцы уже давно перестали функционировать и такие жесты были ей не под силу. Но Джунко это не слишком расстроило — убрав руку от лица сестры, она оперлась о стол, на котором та лежала, и наклонилась еще ниже. — Но сейчас это уже не так важно, правильно ведь? Ведь теперь ты в любом случае не воспротивишься мне… Мягкие, еще недавно бывшие жертвами яркой косметики губы Эношимы мягко коснулись холодных и безжизненных губ Мукуро. Это было странно. Неправильно. Аморально. Но слишком приятно, слишком долгожданно и вожделенно, чтобы отсановиться. Раздвинув языком губы Икусабы, девушка проникла в приоткрытый рот сестры, окончательно поставив точку на нормальных сестринских отношениях. Он был холоден, обжигающе холоден для теплого, живого тела. И на языке ярко чувствовался привкус крови, коей Мукуро давилась после множественных ранений. Так отвратительно и так прекрасно одновременно. Джунко чувствовала, что с каждой секундой все больше растворяется в этих ощущениях, внизу живота приятно тянет, словно там вмиг зародилось несколько красивых, розовокрылых бабочек. Стоять становилось все тяжелее, ноги медленно подкашивались и в том положении Эношиму удерживали лишь собственные руки, коими она оперлась о края железной поверхности, где покоилось безжизненное тело. Дыхание учащалось, тяжелело с каждой секундой, даже становилось прерывистым. Нервным. Самозабвенно впиваясь в заледеневшие губы сестры, Джунко утопала в ужасной смеси чувств. Отчаяния, боли и возбуждения. Кому пришло в голову пихнуть все в один котел? По крашеной щеке скатилась горячая слеза, упав на мертвенно бледную кожу Мукуро черным разводом туши. Ужасно. Просто ужасно. Это недоразумение, глупое влечение к старшей сестре выводило Джунко. А еще хуже было то, что, даже получив желанное, она не почувствовала никакого отклика. Ни на миллиметр не сдвинулась холодная рука, не приоткрылись темные, глубокие глаза. Ничего. Кушетка, скрепя колесами, отъехала в сторону, когда Эношима рухнула перед ней на колени. С ярко накрашенных глаз текли соленые слезы вперемешку с уже давно перемазанным макияжем, а рука мигом оказалась между ног, мягко массируя возбужденный клитор через уже давно намокшие трусики. С пухлых, зацелованных губ сорвался тихий стон, а за ним — рваный, отчаянный шепот, полный грусти и ненависти, то и дело прерываемый судорожными всхлипами. — Прости меня… Прости, сестренка…