Спасибо, что ты со мной

      POV Костя        — Ты же понимаешь, я надеюсь, что от меня толку будет мало? — перевожу взгляд от плывущих за окном деревьев, словно возвращаясь к реальности, в которой наконец-то живу.        — В каком плане? — запоздало отвечает мне Миша, не сводя глаз с дороги, по которой нас настырно пытается обогнать черная приора. — Да твою душу за ногу!        Миша и дома слишком нервничает от чужих финтов на дороге, а в России-то дела обстоят куда хуже. Я уже было собрался шикнуть на него, но он опередил меня.        — Нет, ну ты видел, что он творит? — он ударил ладонью по кромке руля, для пущего эффекта.        — Нет, — честно признаюсь я, пытаясь вывернуться и посмотреть не разбудил ли он дочь. Только убедившись, что Моника продолжает мирно спать, я ловлю на себе осуждающий взгляд. — Нечего меня взглядом испепелять, на дорогу лучше смотри, — попытка перевести все в шутку не получается, как, впрочем, и всегда, и Миша лишь более озлобленно вдавливает газ.        Зря, наверное, я так сказал, пусть наши отношения и не висят на волоске, но последние события изрядно накалили обстановку в семье. Сейчас я должен быть им опорой — повторяю я себе, как мантру, не иначе, каждый день. И все равно нет-нет, да ляпну глупость.        Покидая Россию, я не хотел сюда возвращаться ни по какому поводу. А уж тем более по такому. Но я не мог оставить его. Не после того, что он сделал и до сих пор делает для меня. Пусть он никогда не скажет мне этого, но я вижу… я знаю, как нужен ему сейчас. И пусть он молчит, пусть говорит, что я не должен был прилетать — я уверен, что пройти через это одному — то еще испытание.        Кардинально наши взгляды разошлись впервые. Я, что сейчас, что тогда был против того, чтобы привозить сюда Монику. Стоит признать, что похороны не самое удачное место для шестилетней девочки. Но я столкнулся со стеной всего из одного слова — Нет. И оно было сказано мне столько раз, что я сбился со счета. И все мои доводы, мои просьбы и мои попытки в прямом смысле вбить толк в пепельную голову мужа, пошли по пизде, отскочив рикошетом об его твердолобие.        Обиделся, думаю я, глядя, что Миша теперь и на секунду от дороги не отвлекается. Я должен поддержать его, а не могу. Лишь создаю очередной конфликт из пустого места. Ну кто ж виноват, что это моя суперспособность. Я человек-конфликт, очень приятно.        Моника сонно что-то прошептала и перевернулась. Не знавшая толком своей прабабушки, она нарыдалась вдоволь. И это именно то, что я пытался донести до Миши. «Она ее даже не помнит, просто постоит со всеми, кинет горсть земли в могилу, и мы уедем» — говорил мне тогда Адмиралов словами своего собственного отца. «А Костя нашел подход к девочке» — добавлял уже непосредственно сам Виктор Семенович, когда мне спустя час надрывных рыданий удалось успокоить дочь, уведя ее подальше. Конечно нашел, мать вашу! Почему? Вот почему, когда я предупреждал, что дети — это обезьянки, меня никто не слушал? Почему, когда я бил себя кулаком в грудь, вереща, что не стану самолично капать маленькому ребенку валерьянку, все лишь отмахнулись, а я все равно купил бутылек? И мне было страшно. Я гладил ее вздрагивающие плечи и молил только об одном — пусть это белое лицо уйдет из ее памяти вместе с этими слезами, пусть не преследует ее во сне и не мерещится в темных углах комнат. Обезьянка видит — обезьянка делает, твердил себе я, через силу сдерживаясь, чтобы не увезти дочь как можно дальше от скорби, повисшей в воздухе, разбавляемой лишь сопровождающим смерть запахом ладана, дальше от звонкого, монотонного (и от того устрашающего) голоса молодого священника, читавшего свои молитвы. Дальше от слез родных и близких, которые словно вирус проникали под кожу, заставляя ее покрываться мурашками, заражали тебя. Заражали маленькую девочку, что крепко сжимала большую ладонь отца.        А Миша был в своем горе. И не мне судить его. Не мне упрекать его. Не мне учить жизни и читать нотации. НЕ МНЕ.        Я должен был стать главным в тот день. Я должен был стать его щитом и оградить от большей боли.        Кажется, я не справился.        Снова поворачиваю голову, неохотно, медленно. Как будто боюсь опять увидеть слезы на маленьких щеках, тот красный нос и опухшие глаза. Я люблю эту девочку. Возможно, даже слишком сильно и трепетно, но разве можно винить меня за это? Я хочу оградить ее от переживаний по мере своих возможностей, но без помощи мужа — у меня слишком мало шансов.        Мы сворачиваем с ровного асфальта на забытую богом проселочную дорогу, и наши вещи в багажнике начинает безбожно шкомотать из стороны в сторону. Молчу. Я давно понял, что в некоторых ситуациях моя излюбленная рубрика — «А я же говорил!» — весьма и весьма проигрышная стратегия. На грубость я нарваться еще успею.        Мы редко молчим так долго. Я-то человек простой — молчим, значит так надо. Но для Миши это просто непомерно долго. Значит, сильно обиделся.        Останавливаемся около одного из многих в этом ряду однотипных домиков. Такие я видел часто, в далеком детстве, когда приезжал в похожую деревню. Все как один раскрашены в яркие нелепые цвета, абсолютно не сочетающиеся, номерные знаки где выцвели от солнца и времени, где вовсе отсутствовали, а где почернели и облупились. Этот не был исключением.        Миша вышел из машины, лишь своими напряженными плечами показывая мне свое еще не прошедшее негодование. Скрипнула калитка, и громоздкие металлические двери скользнули по высокой траве. Машина вновь дернулась и начала съезжать по спуску во двор, наполняя его скрежетом о мелкий камень.        — Эй, соня-засоня, — я открыл заднюю дверь и наклонился внутрь, чтобы разбудить дочь, — просыпайся, милая, мы приехали.        Миша оттащил пакеты в дом и показался на полуразвалившемся крыльце. Высокий, такой же широкоплечий и надежный — таким он всегда был и останется для меня. Только его взгляд будто вопил о том, как ему плохо. Я знаю, родной, как никто другой знаю и буду рядом. Пусть мы еще не раз поругаемся или обидимся друг на друга. Я буду рядом. Только, хватит ли этого тебе?        В такие моменты мне кажется, что помощник из меня аховый. И это изъедает меня изнутри. Ведь у людей все по-другому. Они разговаривают, делятся чувствами, переживаниями, помогают советом или теплыми объятиями. Я не могу ему что-то советовать. Вся моя жизнь была кривой и наполненной дурацкими поступками, мыслями и людьми. Я могу обнять его, и он даже не оттолкнет, но напряжение от этого не проходит. Кажется, будто я делаю только хуже. И поэтому я просто молчу, утешая себя мыслями, что буду рядом, когда он будет готов открыть мне свое горе в полной мере, когда я буду точно знать, что нужен ему сейчас.        Я жду. Я буду ждать столько, сколько тебе понадобится, любимый.        Виктор Семенович настоял на том, что Мише необходимо перед отлетом навестить бабушкин дом. Как будто теперь уже в этом есть толк. Когда из соседей остались редкие старики, а сама хозяйка покоится на деревенском кладбище, деля могилу с нелюбимым мужем. Но я не стал перечить. Природа — она и в Африке природа. Вдали от городского шума, к которому я успел уже привыкнуть, вдали от различных запахов, сливающихся в единое вонючее пятно. Всего лишь несколько дней мы втроем проведем здесь.        Миша глубоко вдыхает носом горячий воздух. Его щеки покрывает легкий румянец, и я наконец снова вижу своего мужа. Больше не такого бледного, с живым взглядом, с вернувшейся к нему полуулыбкой.        Моника заходит в дом с явной осторожностью, словно боится попасть через старую дверь в средний век. И я, сам того не замечая, поступаю так же, осторожно ступая на ровный деревянный настил. Внутри дом оказывается вполне себе обитаемым. Широкая кухня, электрическая плита, на целых четыре конфорки, низенький холодильник, привычный городскому человеку кухонный гарнитур, раковина, под которой нет ведра.        — Ого, а я-то думал… — не успеваю договорить, потому что губы расплываются в улыбке, когда Миша обнимает меня сзади и кладет свою голову мне на плечо. Именно такие моменты я ценю больше всего.        — Думал тут совсем все запущено? Ведро с отходами и туалет на улице? — я могу даже не смотреть на него, чтобы понять, что в этот момент он улыбается мне, или, может, своим словам. Это не имеет для меня никакого значения — слишком сильно я люблю его улыбку.        — Что-то типа того, да, — киваю я, непроизвольно касаясь губами его руки. Я — человек не разбалованный, хоть Миша и пытается исправить это. На улице? Значит, на улице. Для ванных процедур надо пять раз кипятить чайник? Значит, вскипятим. А если рядом будет тот, ради кого я готов на все, то и отсутствие крыши меня вряд ли побеспокоит. — Чем тебе помочь?        Я разворачиваюсь в его объятиях и снова молчу. Смотрю, как боль, съевшая его рассудок, медленно сдает свои позиции, и в карих глазах снова ощущается любовь.        — Я займусь шашлыком, а вы с Моникой можете пока выбрать где будете спать.        Не хочу переспрашивать. На самом деле очень хочу, но так боюсь нарушить эту слабую связь между нами. Лишь киваю, понимая, что мы разберемся со всем только вместе, и я не имею права сейчас капризничать.        Моника вовсю раскидывает вещи по комнате, перебегая от одного места к другому, как собака на сене.        — Милая, завтра придется это все собирать, так что может ты сейчас не будешь маяться дурью?        — Что? — переспрашивает Моника, явно не понявшая и половины из того, что я сказал, раз привыкла к английскому.        Пытаюсь объяснить дочери принципы КПД, но получается с трудом, потому что не объяснишь шестилетке, что не стоит доставать из багажника четыре куклы, а можно обойтись одной на пару дней. И тем более, что раскладывать их по разным кроватям тоже не самая блестящая идея, ведь им всем на одной не уютно, им мало места, они постоянно толкаются, и ночью кто-нибудь явно упадет на пол. Миша мог просто глянуть из-под бровей и тут же из уст Моники сыпались бы мои фразы, что ничего страшного за ночь не произойдет если Элизабет, Тифанни и Бэтанни переночуют в багажнике, пока Изабель будет нежиться в крепких детских объятиях. Я не имел такой власти, возможно, потому что, не особо этого желал. Моника видела во мне нечто отличное от родного отца. И я лелею себя этой мыслью, потому что окажись это правдой, именно я буду первым, кто узнает о проблемах в школе, о первой влюбленности, о первой сигарете и первом алкоголе. И в глубине души мне кажется это нечестным, но я ничего не могу с собой поделать, продолжая баюкать в голове эти мысли.        — Кость, — доносится до меня крик с улицы, и мне ничего не остается кроме как, последний раз попросив дочь убрать свои вещи обратно в рюкзак, выскочить на крыльцо.        — А? — киваю я, делая вид, что не сорвался с места аки молодой олень, стоило только свистнуть.        — Поможешь мне?        — С чем? — искренне удивляюсь я, вспоминая, что я даже с первой задачей еще не справился. — С готовкой? Смеешься? — недоверчиво подхожу к мужу, пытаясь заглянуть за его плечо, хоть и совершенно в этом не нуждаюсь — там во всю горит огонь, громко трескают отсыревшие давным-давно поленья, а к небу быстро-быстро поднимается легкий серый пепел.        — Ничего же сложного, — жмет плечами Миша.        — Ты же понимаешь, я надеюсь, что от меня толку будет мало? — повторяюсь я.        — Аааа, — тянет Миша, — так вот о чем ты говорил.        — А о чем еще я мог говорить, Миш? — на улице так жарко, да и мы стоим слишком близко к покосившемуся мангалу, поднимающийся жар от которого искажает воздух. Я даже не видел, когда Миша снял рубашку, и уж тем более куда он ее кинул, снова будет помятая. Пытаясь отвлечься от бытовых мыслей, касаюсь губами его взмокшего плеча. — Ты же не понаслышке знаешь откуда у меня руки растут?        Это порождает очередную очаровательную улыбку. И все-таки я молодец. Своеобразный, конечно, но молодец. Мы настолько привыкли к более сдержанному и понимающему обществу в Америке, что совершенно забыли, в какую страну прилетели. И эта мысль, подкравшаяся ко мне так не вовремя, заставляет отодвинуться от законного вот уже год супруга.        Это не скрывается от Миши, и он лишь притягивает меня к себе, обнимая за плечи.        — Мне плевать, слышишь? Плевать кто и что скажет. Ты мой муж, — его губы касаются моего виска, — мой.        — Я знаю это, и помнится даже согласие давал. Но это не повод, чтобы это знали все.        POV Михаил        Никогда не пойму, за кого он боится больше. За себя? Очень сомневаюсь, он в прошлом хоть и пытался скрыть свою ориентацию, но делал это прямо скажем плохо, а когда она открывалась, даже не пытался оправдаться. Значит, за меня боится? Но ведь это по крайней мере глупо. Я знал, на что иду, когда рассказал отцу. Когда осторожно поднял эту тему с матерью. И пусть между этими двумя признаниями было почти пять лет, они приняли меня, и я был уверен, что примут и мой выбор.        Но в какой-то мере я ошибся. Мать сказала, что мальчик-то совсем забитый, неразговорчивый, шуганный даже какой-то. А отец так и вовсе весь вечер не сводил с Кота глаз, словно в заговоре его подозревал. А по окончании вечера лишь отрицательно покачал головой, из чего мне видимо следовало сделать вывод, что такой человек, как Константин Кот мне явно не подходит.        А я не послушал.        И не буду слушать.        Любовь к этому шуганному очкастому зубриле слишком глубоко залезла мне под кожу. И надо бы говорить это ему почаще, да вот время сейчас не самое подходящее.        А когда оно станет подходящим?        Костя вернулся в дом, видимо решил продырявить не только шашлык шампурами, но и собственные руки, потому что изнутри стали доноситься странные охи и ахи. Он хочет помочь мне всегда, забирая на себя воспитание дочери, поддерживает меня, когда на работе совсем задница. И при этом пытается строить и собственную карьеру. Я сейчас даже вспомнить не могу, когда он в последний раз жаловался мне на что угодно. А ведь раньше я и одного вечера не мог представить без его нытья.        Смотрю через окно, как он трясет рукой, которую видимо все же задел острым концом. А внутри все как в первый раз переворачивается. Словно я сам переживаю его боль. И сколько раз я говорил, что ничего в этом странного нет, ведь это я связал наши жизни.        Я не смогу защитить его от всего на свете. Особенно сейчас, когда даже от собственного дурного настроения не могу его уберечь.        Спасибо, что не заставил меня проходить это в одиночку.        Отворачиваюсь от окна, в котором Кот горделиво дернул подбородком в знак того, что и без меня неплохо справится. Там дальше раскинулась земля, поросшая настолько высокой травой, что ее с легкостью можно принять за молодые деревья. Далеко внизу можно увидеть, как по тонко протоптанной дорожке куда-то спешит человек, судя по походке — это женщина, скорее всего не молодая и весьма чем-то занятая. Я уже и забыл, как тут бывает тихо. Только изредка стая дроздов шумно оседает на старую яблоню, после чего на землю падают перезревшие яблоки.        Бам.        — Спасибо, что не в лоб, — бурчу я, наивно полагая что это чем-то поможет.        Птицы продолжают клевать сочные плоды, громко щебеча и разжигая мелкомасштабные потасовки за лучшую ветку. Вечереет поздно, а пока солнце еще только начало опускаться тут по-прежнему светло и довольно жарко. Костер прогорел достаточно, и я высыпаю приготовленные угли в мангал.        — Костя, неси уже мясо, — в дверях показывается Кот, неловко держа слишком много шампуров за раз. — А что в несколько заходов не мог? — перехватываю парочку уже нацелившихся упасть шампуров и раскладываю их над огнем.        Он молчит, стоит позади меня и молчит. Нам никогда не было неловко, но вот сейчас что-то стоит между нами. Может этот отдых все же вернет нас к прежней точке?

***

       Моника выбегает на улицу, бегает вокруг стола, норовя покрутиться под ногами, пока мы с Костей ставим тарелки. В ней будто и нет ничего от матери, мои глаза, мои волосы, возможно только щеки и аккуратный подбородок. Надеюсь, она возьмет от Иры только лучшее. По крайней мере она стала вести себя совершенно по-другому, когда в нашу жизнь вошел Кот.        Я не рассчитывал, что она так легко примет в свою семью кого-то постороннего. Но почему-то только моей дочери Костя все же приглянулся. Наверное, потому что Моника — единственная, которая не искала в нем подвоха.        — Руки помой и бегом за стол, — повышаю голос на дочь, потому что она упорно пытается улизнуть от Кости.        Кот смотрит без упрека, а даже с какой-то свойственной только ему благодарностью, граничащей с уважением. Порой мне кажется, что в такие моменты ему становится неловко. Очень зря. Если бы не он мои замашки строгого родителя уже давно перешли бы все допустимые границы. Только Кот сдерживает меня, не позволяя превратить счастливое детство Моники в нечто похожее на концлагерь.        Моника послушно усаживается за столом, долго ерзая по лакированному дереву.        — Я только салат, — снова начинает петь старую песню она.        — Нет, милая, — качает головой Кот, — ты давно нормально не ела, я не буду гладить тебе всю ночь живот, если он снова разболится.        Дочь закатывает глаза, однако, послушно тянет тарелку, чтобы ей положили мясо.        — Но только один. Ну один! — кричит она, когда я кладу ей два.        — Они настолько маленькие, что даже вместе меньше моего одного, — Костя показывает ей свой кусок, после чего она послушно ставит тарелку перед собой.        Поднимает на меня глаза, улыбается. Как же я люблю тебя. И последние события заставляют любить только сильнее.        Я не смог помочь не то что себе, я совершенно пустил на самотек душевное состояние дочери. Я словно не видел ее слез, ее истерик. Я просто не понимал, как может она так рыдать по человеку, которого видела совсем еще маленькой. А я вырос с ней. Я приезжал к ней сюда каждое лето. И видит Бог, я ненавидел это место. Всей душой ненавидел! Тут было безразмерно скучно, жарко и одиноко. Ни телевизора, ни компьютера и уж тем более интернета. Только я, бабушка и хреналион гектар грядок. Капуста, морковка, лук, чеснок. И просто необъятное поле картошки. Окучивай, поли, поливай, собирай жуков. Каждый день одно и тоже.        Только редкие ночи, когда мне удавалось сбежать от ее пристального контроля, не давали мне свихнуться окончательно. Поначалу я убегал на пшеничное поле. Сидел там часам среди высоких светлых колосков, смотрел на небо — все веселее, чем отбой в восемь вечера. После я забрел еще дальше от дома, найдя небольшой ручей, прогулка вдоль которого привела меня к самодельной неширокой дамбе. В самом низу было достаточно глубоко, чтобы прыгнув сверху, не переломать себе ноги по самый зад.        Там я наконец нашел несколько мальчишек предположительно моего возраста, с которыми собственно и стал чаще пропадать у этой самой дамбы избегая принудительных работ в поле с утра до ночи. Как ни странно, бабушка тогда даже не обозлилась на меня. Возможно, и работой-то она меня загружала, лишь бы я совсем не одичал тут на деревенских харчах.

***

       — Моника, ты слишком разошлась, — строго говорю я, когда дочь начинает бросаться огурцами на землю, капризничать и кричать.        — Она уже устала, — Костя берет ее за руку, и уводит в дом. Наверное, с детьми и нужно так. Вот только не понятно, когда это дойдет до меня.        Меня воспитывали совершенно по-другому. В строгости, что дома, что здесь в деревне. Ни отец, ни бабушка не позволили бы мне такого поведения за столом, а уж тем более по отношению к еде. И, кажется, именно эта черта во мне проявляется больше остальных.        Я бы ползал под столом в слезах и с горящим задом, если бы так кидался едой, думаю я, собирая с травы огурцы. Выпрямляюсь и больно сталкиваюсь лбом с навесом беседки. Черт бы побрал того строителя, что делал ее для карликов, не иначе.        Костя не приходит помочь мне убрать со стола, решив оставить грязную работу мне. Но я слишком вымотан и сыт, чтобы сейчас перемыть всю посуду, отчего просто сгружаю ее в раковине.        Захожу в зал, чтобы высказать обоим все свое возмущение. Моника лежит под боком Кости и уже совсем вяло перебирает пальцами волосы своей самой любимой куклы. Рука Кота лежит на животе дочери, он медленно водит ладонью по часовой стрелке, неотрывно глядя в окно, за которым почему-то слишком быстро стемнело. Не хочу портить момент, упустить эту их близость, поэтому продолжаю стоять в дверях, оставаясь необнаруженным. Замечаю, как Моника, зевая, переворачивается на бок, устраивая руку под щекой.        — Наелась и спит, — улыбается Кот, так и не подозревая, что я тут. Он легко касается губами затылка дочери и старается как можно аккуратнее накрыть ее пледом. Стоит выйти, иначе Костя явно разбудит Монику, когда наткнется на меня взглядом. Но я делаю обратное.        — Уснула? — шепчу я, в надежде, что, Костя не закричит от неожиданности.        По тому, как он дернулся, я понимаю, что все-таки напугал его. Но он лишь резко обернулся ко мне и кивнул от чего-то так же резко. Это насмешило меня.        — А я главное всем говорю: да не шуганный он, — смеюсь я, обнимая мужа, и, извиняясь, целую в щеку.        — Будешь с тобой не шуганным, — в голосе слышится обида, но Костя лишь сильнее прижимается ко мне.        Со всей этой семейной жизнью я уже и забыл какого-то это — быть с ним. Целовать его, гладить его, владеть им. Но и сейчас я понимаю, что время выбрано далеко не лучшее.        — Будешь чай?        Костя лишь качает головой.        — Я так наелся, что, если еще что-нибудь возьму в рот — лопну.        В ответ я лишь ехидно улыбаюсь, от чего получаю несильный удар в плечо.        — Дурак, — бубнит Кот, выворачиваясь из моих рук.        Я иду за ним следом, понимая, как давно не смотрел на него так, как сейчас. И мне делается очень стыдно перед ним. Ведь сколько бы раз я не пытался найти ему замену за то время, что мы были не вместе — так и не смог. Но, получив то, что так долго хотел, словно смирился с этим, и, кажется, совсем перестал радоваться такому положению вещей.        Костя ставит чайник, а я так сильно хочу оказаться в его объятиях. Хочу, чтобы его пальцы сжимались далеко не на ручке чайника. Снова подхожу к нему со спины. От него пахнет персиковым шампунем, костром и сигаретами. И мне так чертовски нравится это. Касаюсь губами его шеи, прихватываю ими кожу, хочу насладиться им сильнее. Хочу снова оставить на нем тучу засосов. Хочу укусить его, очень хочу.        — Кость, по хуй на чай, — дышу ему в ухо, отчего он дергается, и сахар, что он успел зачерпнуть ложкой, сыпется на пол. — Мне нужен только ты.        — Я знаю, родной, — он гладит ладонью мою щеку, пытаясь повернуть голову.        — Пойдем, — беру его за руку и веду на улицу.        — Куда ты собрался? На дворе ночь-полночь, Моника может проснуться, — яростно шипит Костя, но упирается совсем легко, лишь для вида.        — Точно, подожди.        Я возвращаюсь к нему с большим теплым пледом. Пусть он и колется (о чем я конечно же забыл), но нам будет плевать, надеюсь.        Костя молча идет за мной через поросший осокой участок. Идет молча, но крепко держит меня за руку. Иногда оступается, не знающий этой земли. Попадет ногой в кротовые ямы, из-за чего сильнее хватается за меня пальцами.        — А если я сломаю себе обе ноги? — наконец не выдерживает он, останавливаясь, когда мы уже почти пришли.        — Мы уже на месте, не сломаешь, — усмехаюсь я, — но, если хочешь, я мог бы тебя донести?        Костя снова качает головой и продолжает стоически искать ногами лучшую почву.        В это время почти весь урожай уже собран, а тот что еще не успели увезти, большими стогами стоит по всему полю. Вот и нам повезло. Я остановился у самого первого стога, абы как раскидывая покрывало. Костя как в начале смотрел на мои инсинуации с недоверчивым взглядом, так сейчас и подавно.        — Садись, — я хлопаю рукой по свободному месту, и Кот осторожно опускается на колени около меня.        — Мииииш, — протягивает Костя, когда, устроившись у сена, запрокидывает голову к небу.        — Классно, правда?        Над нами раскинулся млечный путь. Такой яркий только в августе, такой широкий только летом и кажущийся совсем близко, словно, вытянув руку, я смогу почувствовать парящие звезды, скользящие у меня между пальцев. Чуть левее, в полном, кажется, одиночестве, вдали от других выступивших звезд, висела на небе Большая Медведица.        — Никогда не понимал этих шуток про Медведицу, — протягивает Кот, прислоняясь к моему плечу. — А теперь понимаю, она и правда больше походит на сотейник великана, нежели на медведицу.        — Мы в детстве называли ее половником, — смеюсь я, обнимая мужа за плечо, позволяя ему прислониться к своей груди, из-за чего могу поцеловать его в макушку, снова вдыхая запах персика.        Я опускаю руки на его живот, пальцами забираясь под футболку, глажу кожу, и просто наслаждаюсь его обществом, тем, что сейчас он со мной. И больше мне тут — в центре запаха пшеницы и в окружении ярких близких звезд — никто не нужен.        — Спасибо.        — Что? — Костя водит пальцами по моим рукам, заставляя их покрываться мурашками, как в первый раз.        — Спасибо, что ты со мной.        — Брось, Миш, — пытается отмахнуться от меня Кот, попутно переворачиваясь и устраиваясь на моем животе.        Беру его лицо в ладони и не собираюсь отпускать — ни сейчас, ни потом. Любуюсь им — такой красивый и мой. Я опять удивляюсь этому. Сейчас, когда он больше не светит синяками и старыми гематомами, когда не прячет от меня взгляда — я понимаю, насколько же он красив. Чуть пухлая нижняя губа, темная родинка над правой бровью, ровный подбородок и светлые-светлые голубые глаза. Но в темноте их мне рисует только память, в которой Константин Кот занимает отдельное место.        — Я люблю тебя, мой мальчик, даже если редко это говорю.        Он касается моих губ, и мне только и остается, как закрыв глаза, наконец, наслаждаться им. И пусть он не лучший советчик, пусть непутевый или неуклюжий. Но я выбрал именно его, и вне зависимости от всего, что между нами произошло, я не сожалею об этом.        — Спасибо, что ты со мной.