Awakening

Холодный металл обнял его запястья. Тело толкнули в холод и грубость скалы, окатили ледяными волнами. Склонившееся над Мелькором лицо Ауле было бесстрастно, оно казалось высеченным из гранита. Кузнец говорил: — Вечные путы — твоя кара. Здесь вершится правосудие. Виновен ты перед Всеотцом. «Виновен», — пропело эхо. Голос нёсся отовсюду, лицо Ауле было прямо перед глазами, как не отворачивайся, как не вжимайся в скалу, сколько не жмурь глаза. Кузнецу вторили острые зубья скал, изгибающиеся, будто голодная пасть, жалящий, жестокий ветер и буйные сине-зелёные волны, что бились о ноги, покрывали острый край скалистого берега белой пеной. Мелькор почувствовал, как невидимая сила, застывшая, закаменевшая в воздухе накинулась тяжестью на тело и заковала ещё до того, как настоящие путы охватили ноги и руки. Мелькор был обнажён, растерзан, беззащитен. Цепь звенела, ветер гудел, море плескалось. Лицо Ауле было неподвижно. Оно существовало отдельно от тела и вне пространства. Его словно и не было, но Мятежный точно видел его очертания. — Ты противился замыслу Всеотца и прогневил его. Ты исказил прекрасное, теперь оно отвратительно. Ты погубил чистые фэар и обернул во вред великую силу, данную тебе. Ты виновен. «Виновен», — вторило эхо. Мелькор открыл рот, почувствовал напряжение связок, но его крик утонул в волнах, его голоса больше не было. Жестокие глаза Ауле смотрели безразлично, но цепь Ауле была мучительно тяжела. Вечные оковы жали его к скале, и ничто не могло их разорвать. Восстающий в мощи был бессилен. — Исполнится же воля Всеотца и будешь ты навеки проклят, и ничто не облегчит твоих страданий. Да будет так, ибо ты виновен. «Виновен», — шумели волны. «Виновен», — шелестел ветер. «Виновен», — усмехались скалы. Лицо кузнеца стало таять, и Мелькор вдруг почувствовал невыносимый страх, что впился в кожу острыми клыками. Порождённый болью, он был её тенью, её жестоким братом. Страх говорил: «ты один. Тебе не помогут. За тобой не придут». Мятежный потянулся вперёд, сколько было силы, чувствуя, как железный холод оков режет плоть. Крикнул, но горло было безмолвно. Рвался, но не мог и пошевелиться. Но внезапно тело стало лёгким, оно подпрыгнуло на кровати, а затем осело, безобразно искривлённое. Мелькор дышал рвано, со свистом. Он моргал, пытаясь прогнать темноту перед глазами, и сердце стучало в ушах, и горло саднило. По всему выходило, что он проснулся от собственного крика. Вала стал разглядывать свои руки — изуродованные, сожжённые, но свободные. Он откинул одеяло и коснулся ног — одна из них была раненой и хромой, но обе были свободны. Выдохнул. Зажмурился. Встал с кровати, чувствуя мерзкое головокружение. На миг глаза снова захватила темнота, но он отбросил её, будто тяжёлую ткань, являя комнату, которая была знакома взгляду до мелочей. Это была его спальня. Здесь всё было так же, как и вчера, когда он отходил ко сну. Тело бил озноб и, по мере того, как дыхание и сердцебиение выравнивалось, как сам Мелькор обретал чувство реальности, привычная боль впилась в больную ногу, на которую он слишком резко встал. Мелькор вновь сел на кровать и мучительно скривился — это была одна из привилегий одиночества. Он мог не держать лицо, осанку. По привычке он закусывал губы, но иногда не сдерживал даже унизительные стоны, когда боль от короны, от ожогов, от незарубцевавшихся ран становилась невыносимой. Но всё равно Мелькору постоянно казалось, что за ним наблюдают. Из углов, с потолка, отовсюду на него смотрели бесстрастно или даже немного печально. От взгляда было не скрыться, потому что Отец был способен преодолевать любые стены, быть нигде и всюду. Чудилось, что наблюдая за старшим сыном, ведая его муки, он скорбно молчал, не желая помочь. Потому что Мелькор был виновен. — Виновен, — Мелькор схватился руками за голову, уткнулся в свои колени, остро, нелепо выпячивая позвонки, кости и суставы. Почему проклятый сон был так реалистичен? Почему он осел на теле и на разуме липкой паутиной, которую всё никак не выходит стряхнуть? Мелькор поднялся вновь — медленно, мягко. И вновь боль набросилась на него, но теперь не такая острая, не такая резкая. Мелькор мог идти, ведь это было его тело и оно было свободно. Его тело принадлежало только ему. Как и фэа. Как и разум. Широкое зеркало явило ему серое потерянное лицо с пустыми глазами, впалыми щеками, искусанными губами. Волосы Мелькора были всколочены и беспорядочно рассыпаны по плечам, а ночной костюм был измят и полурасстёгнут. Он свисал с острого плеча, и Мелькор провёл по своей груди, по коже, которая, казалось, приобрела серо-синий, почти трупный оттенок. Левую щёку изрезал кривой, уродливый, свежий рубец. Изо дня в день Мелькор лечил его травами и отварами, рецепты которых были выпытаны у пленных эльдар. Он регулярно менял повязки и промывал рану. Хотя воспаление проходило, рана нанесённая когтями Торондора, заживала невообразимо медленно. Её наличие делало Мелькора слабым и уязвимым, позволяло слугам усомнится в его величии, хоть, страшась ярости владыки, они боялись даже поднять на него глаза. Все они — от орков до майар. Их ужас был важен. Их ужас позволял Мелькору внушать и руководить. Их ужас был главной и неисчерпаемой силой. «Как там Финголфин меня назвал? Хозяин рабов? Будь он проклят». Мелькор ухмыльнулся криво и зло. Лицо свело судорогой, шрам напомнил о себе болью, и вала отшатнулся от зеркала. Он нашёл глазами приготовленные слугами с вечера одеяния — грузные, тяжёлые, помпезно роскошные. Они сейчас показались ему чужими и нелепыми, но Мелькор знал, что почувствует себя лучше, когда наденет их. Почувствует свою власть, силу, могущество. В конце концов, изуродованную и позабытую красоту. Раньше она была в его лице и глазах, текла к сердцу вместе с кровью, а теперь Мелькор ею укутывался, будто пытаясь спрятаться. Спрятать раны, нанесённые мечом эльфийского короля. Раны жуткие, раны уродливые. Вала скрывал их перевязками и одеждой. Это была броня: рубашки, камзолы, штаны, расшитые куртки, устрашающие доспехи, шитые золотом мантии, инкрустированные камнями кольца, накосники, обручи. Сияющая Сильмариллами корона. И, наконец, застывшая глухая маска, окаменевшие черты, угрожающий взгляд — ценнее любого доспеха. Никто не мог сквозь неё пробраться. Никто и не пытался. Каждый день Мелькору требовалось невообразимо много времени, чтобы омыть тело, нанести мазь на раны, переплести волосы (впрочем, этим занимались слуги), облачиться в соответствующую статусу одежду, нанизать украшения на руки. Вся эта рутина помогала упорядочить мысли и отвлечься от постоянной, мерзкой, тянущей во всём теле боли. Он становился собой. Он чувствовал, как перестаёт собственное отражение быть столь блеклым и жалким. Ангбад видел его таким: гордым, блистательным и величественным. Крепость, никогда не засыпающая, замолкала изумлённо, когда Мелькор шествовал широкими коридорами, глядя свысока, отдавая распоряжения, отчитывая и карая. Вала чувствовал, как души дрожат в благоговейном ужасе, когда он одаряет их небрежным вниманием. Перед ним склоняли головы военачальники, ремесленники, глашатаи, прислуга, орки — в своём страхе все были равны, и покуда Мелькор чувствовал их ледяной ужас, его власть была сильна. Финголфин говорил: «хозяин рабов». Но Финголфин гнил в земле, а значит, его слова более не имели смысла. Тронный зал встретил Мелькора пустотой — как и всегда. Его блестящий пол отражал фигуру валы, его своды и потолки резонировали и усиливали каждый звук и шорох. На его стенах застыли падшие, изломанные, мёртвые Древа, свет которых Мелькор носил ныне в своей короне. Вала восходил по ступеням своего трона, садился, расправлял складки мантии, закидывал ногу на ногу, опускал руки в перчатках на подлокотнике и лишь затем кивал своим вестникам, что незримыми тенями ожидали разрешения говорить. Ожидают — каждый день. Это тоже стало рутиной. Один из майар, безликий и похожий на пришедших с ним, сделал шаг и склонился так низко, как только мог. Его тонкие и редкие волосы были стянуты к затылку и скреплены незамысловатой заколкой, его черты были тонкими, кожа серой, глаза бесцветными. Мелькор отчего-то подумал: «и ты утром был таким». Он одёрнул себя, но было поздно: мысль въелась в его сознание, она там поселилась и пустила свой яд. Вала нахмурил брови, и взгляд его стал ещё тяжелее, потому что майа вздрогнул, пятясь. «С кем ты себя сравнил? С мусором под твоими же ногами? Что с тобой происходит?» Мелькор всё никак не мог нащупать привычный стержень из мыслей и убеждений и рыскал в полной темноте, покрытый мутной, незримой, но ощутимой пеленой. Была ли эта пелена того нелепого кошмара, что ему приснился? Вала не знал. Вала злился. — Говори, — голос звучал громогласно, но всё же лениво — как и всегда. Вестник разогнулся, но не посмел поднять глаза, ровно как и любой другой, кто оказывался на его месте. Майар сменяли друг друга, спеша поведать о том, о чём Мелькор и так знал. Каждый из говорящих докладывал о победах и свершениях громко и гордо, будто был причастен к успеху, но когда речь заходила о потерях, майар начинали говорить быстрее, почти тараторили, будто надеясь, что так владыка не покарает их за дурные новости. Вала спокойно отметил, что в резерве осталось не меньше солдат, чем они с Майроном планировали. Кампания была завершена успешно — Мелькор знал это и так, и убеждался в своих мыслях по мере того, как вестники, отвечающие за разные гарнизоны, сменяли друг друга. Вала кивнул последний раз, и последний же из них шагнул вперёд, докладывая: — Тол Сирион взят, владыка. Земли дома Беора захвачены и разорены. Выжившие бежали в Дор-Ломин, но Барахир и его малочисленный отряд скрываются в лесах Дортониона. Тар-Майрон приказал разыскать их. Мелькор нахмурился. Почему-то на последних сведениях он заострил своё внимание, хоть они несли тот же характер, что и основные. Вала подумал, хмурясь: «взял Тол Сирион, приказал разыскать отряд. Какая чудесная самодеятельность». Это были странные мысли, ведь Майрон принимал закономерные и логичные решения. Фактически, это не было самодеятельностью, хоть майа позволял себе больше вольностей, чем остальные военачальники. Майрон никогда не переходил черту, и судьбоносных приказов самостоятельно не отдавал, но было важно услышать его развёрнутый отчёт и дать указания именно ему, а не бумаге или посыльным. — Я хочу, чтобы Тар-Майрон явился с докладом лично так скоро, как сможет. Мелькор был уверен, что майа будет зол, потому что сочтёт этот приказ бессмысленным и несвоевременным. Он определённо станет всем своим видом демонстрировать крайнюю занятость. Или обнаглеет окончательно и посмеет высказать своё недовольство напрямую. В любом случае, вала почувствовал необходимость поставить Майрона на место. Проконтролировать его. Если вестник и был удивлён, он не подал виду — ещё бы. Склонился низко, замер так на мгновение, очевидно, демонстрируя крайнюю степень почтения. Майрон никогда не опускал голову ниже, чем того требовали приличия. «В действительности, зачем он тебе нужен здесь? Чтобы убедиться, что он не ставит себя слишком высоко? Чтобы напомнить, кто его хозяин?» Страх — сила, которая объединяла армии Мелькора. Страх был естественен и необходим. Но испытывал ли Майрон его в полной мере? Иногда казалось, что нет. Необходимое, сдобренное ужасом почтение терялось, когда майа был слишком далеко, воюя и командуя войсками напрямую, или слишком близко, споря с Мелькором о целесообразности некоторых решений, забывая о титулах и рангах. Его приходилось держать на безопасном расстоянии, выстраивая комфортные, но не излишне доверительные отношения. Это требовало сил. Иногда они теряли равновесие, спотыкаясь о недомолвки и мелкие, глупые обиды, но всегда восставали вновь, когда бесконечные заботы о крепости, численности войска, добыче ресурсов, осаде Ангбада требовали быстрых и продуманных решений. — Для нас ещё есть приказы, владыка? — спросил последний из вестников. Они стояли неподвижно, склонив головы, устремив взгляды в блестящий пол, потому что слышали о участи тех, кто посмел взглянуть на владыку после победы над Финголфином. Майар не хотели быть развоплощёнными самым чудовищным из способов. — Вы свободны, — и они скрылись — быстро, бесшумно, стараясь не навлечь гнев. Страх повис в воздухе, которым они дышали. Мелькор поморщился, стоило резным и тяжёлым дверям тронного зала захлопнуться. Боль легко, но настойчиво и навязчиво кусала его руки, спрятанные в перчатки. Боль приливала к голове, концентрировалась под тяжестью Сильмариллов и твёрдостью обода короны. Боль стала грызть изуродованную ногу, стоило лишь пошевелить ею. Боль была его постоянной спутницей, требовательной, жадной любовницей. Мелькор привык к ней и стоически терпел все её отчаянные порывы за исключением тех периодов, когда она стирала грани реальности, заполняла его разум и становилась невыносима. Вала прятал такие мгновения в глубину своего сознания, стараясь не извлекать их и не ворошить. Управляя собственными мыслями, он был также силён и могущественен. Вала не кривился, сходя с трона. Он знал, что хромота была очередной прихотью боли, с которой приходилось мириться. Приходилось — подбирать одежду, которая отвлекала внимание от этой детали, контролировать каждое своё движение и жест, сеять своим присутствием такой ужас, чтобы обитатели крепости не могли и помыслить о том, что их владыка уязвим. Они и не мыслили. Не смели. Ползали под его ногами, как крысы, не ведая и не видя. Он покинул тронный зал через другой, личный выход. Ноги повели Мелькора коридорами, которые были спрятаны от чужих глаз как раз потому что принадлежали ему. Здесь обитал лишь он и прислуга, которая никогда не попадалась ему на глаза намеренно. Колонны встречали его вечным холодным молчанием. Приятная темнота мягко принимала в свои объятия, заключённый в факелы огонь очерчивал пространство, редкие сюжеты, изображённые на стенах всегда радовали его взгляд. Мелькор нырнул в коридор, соседний тому, что вёл в его личные покои. Идти в спальню сейчас не хотелось, будто взякие воспоминания, липкая паутина сна могла снова охватить его по возвращению. Сворачивая же, Мелькор уводил свои мысли в сторону. Здесь, в этих комнатах было что-то вроде его рабочего пространства. Помещение было достаточно укромным и уединённым, особенно на контрасте с тронным залом. Но всё же оно не было столь личным, как его спальня. В спальню он не пускал никого, а сюда иногда приходил Майрон, когда Мелькор желал менее формального общения. Когда он позволял майа свободнее высказывать свои мысли и даже перечить себе. Взгляд упал на карту. Она лежала на столе в том же положении, что они её оставили. В ней больше не было необходимости, потому что, планируя прорыв осады, Мелькор успел выучить её досконально. Теперь было достаточно лишь опустить веки, чтобы начертить мысленно границы собственных владений и укрепления нолдор. Эта карта была не нужна, потому что она была не актуальна. Теперь весь северный Белерианд принадлежал ему, а некоторые из царствующих — о, он усмехнулся, произнося мысленно это слово — нолдор были уже мертвы. Их армии были разбиты. Мелькор победил. Он опустился в кресло, в котором сидел раньше, когда снисходительно выслушивал недовольство Майрона его идеями. Майа всегда считал, что Мелькор поступал слишком вероломно. Вала знал, что план сработает, но всё равно позволял Майрону гнуть свою линию, потому что — это приходилось признавать — его предложения помогали исправить ошибки и мелкие погрешности, продумать запасные варианты, видоизменить те наброски, которые уже были. Вместе у них получалось. В этот раз тоже получилось, но Мелькор отчего-то не чувствовал злорадного удовольствия, ликования, радостной лёгкости. Напротив, его мысли и движения были необъяснимо тяжелы. Боль стала изобретательный, она находила его в лабиринтах коридоров, настигала на ступенях трона, догоняла в конюшнях, побеждала его в покоях, где никто не видел. Вала не чувствовал триумфа. Он не позволил солдатам устроить празднование, потому что пьяное веселье раздражало, даже когда он не видел его. Мелькору всё казалось, что победа не была полной. Оставалась горстка перводомовцев на одном рубеже, горстка третьедомовцев на другом, затем были эрухини, за которыми охотился Майрон и его свора. Теперь не осталось даже их. «Празднование? — Мелькор усмехнулся холодному и пустому камину, — что праздновать? Мою немощь?» Эти мысли не удавалось вытравить. Они были одновременно следствием и причиной боли. Мелькор провёл ладонью по карте, стараясь сосредоточиться на ней. Идеальные линии, дотошно вырисованные Майроном и его округлый почерк кое-где прерывали неровные, порывистые пометки Мелькора. Он был зол, когда писал это, и чувствовал даже какое-то злорадство, портя тонкую работу майа. Пальцы не ощущали бумагу, потому что давно потеряли чувствительность. Вала даже не мог воскресить в памяти это ощущение, не мог вспомнить, какой бумага должна быть — гладкой, тёплой, шероховатой, неравномерной, где пролегают чернила? Это воспоминание было ничтожным, крохотным, и его смыло волной. Но Мелькору казалось, что он теряет что-то важное. Ежеминутно. Он контролировал свои мысли — или думал так. Возможно, на самом деле, его разум слабел вместе с телом, и он становился поистине уязвимым. Настолько беззащитным, что его можно было легко загнать в угол, загнать на скалу над морем. Заковать. И он бы вечность висел в цепях, наедине со своей болью. Она бы победила его — безвозвратно. Она бы властвовала. Он снова почувствовал его: молчаливое, лёгкое, но неотвратимое, словно злой рок присутствие. Казалось, Отец смотрел на него из каждого угла и даже из пустого камина. Он смотрел без осуждения, без злости, лишь со спокойной, вечной печалью. «Ты виновен», — для него это было очевидно. Мелькор зажмурил глаза, но не мог сорвать с себя этот омерзительный взгляд, он застыл на коже, будто засохшая кровь или слизь. Глупый, нелепый сон возвращался к нему яркими образами, и вала почувствовал желание стянуть с себя корону, украшения, мантию, перчатки, кожу. Руки сжались в кулаки, раня сильнее истерзанную плоть. Ему казалось, что металлическое кольцо обняло его шею и стало душить, ему казалось, что руки и ноги неподвижны. Он даже слышал звон цепей и шум моря, которое желало утянуть его в пучину и не могло. Потому что проклятая цепь держала крепко, сколько не бейся. «Ты чувствуешь свою вину, Мэлко? Ты её чувствуешь?» Он не мог кричать и не мог ответить, но ему показалось, что он почувствовал железный запах крови. Это была не его кровь, но она проступила на его коже, на его руках — и её нельзя было смыть. Она засыхала и чернела, но сверху тут же пузырилась новая. Затем Мелькор услышал крик, но он принадлежал ему самому. Крик прорвался сквозь видение и лопнул его, будто мыльный пузырь. Мелькор порывисто встал, нашёл светлый квадрат окна, что виднелся даже сквозь тьму перед глазами. Вдохнул, чувствуя, как сердце колотиться в глотке. Видение уходило. Он был здесь. Тишина легла на плечи, и в ней он подумал: «теперь ты боишься снов. Что дальше? Испугаешься собственной тени?» Корона давила, пальцы зудели от желания её отбросить в сторону, но вала терпел. Было важно оставаться собой даже в одиночестве, хоть это было тяжелее. Одиночество ограждало его от чужих, но оставляло наедине с ядовитыми, отравленными мыслями. Это не было его привилегией. Это загоняло в клетку.

***

Он был прежним. Конечно, он был прежним, ведь прошло всего — несколько месяцев? Год? Это время ничего не значило, оно должно было чувствоваться, как песчинки, что просыпались сквозь пальцы, но Мелькору показалось, что прошли столетия. Он закинул ногу на ногу, кивая приветственно. На лице на было ничего. Внутри, казалось, тоже. Майрон поджал губы, оглядывая его странным, слишком пристальным взглядом. Глаза полоснули по шраму, задержались на нём. Мелькор и забыл, как это чувствуется, когда кто-то смотрит тебе прямо в лицо. Сейчас даже показалось, что он перед Майроном слишком… Открыт? Глупость. Но Мелькор сверкнул глазами и стиснул зубы, потому что это могло оттолкнуть. Всегда отталкивало. Майа шагнул ближе. Его волосы были собраны и упрятаны под доспех и одежду, руки прятались за спиной, стоял он ровно. На его лице Мелькор видел мимические морщины, спрятанные в уголках рта и глаз. Такие штрихи оставляла встревоженность, но едва ли она была вызвана плохими вестями. Плохих вестей не было. — Ты будто злишься, владыка, — Майрон стоял ближе, чем позволялось остальным. Его цепкий взгляд ощупывал лицо и одежду. Последняя надёжно скрывала раны, которые майа однажды видел, хотя не должен был. Мелькор не хотел об этом вспоминать, но игла кольнула его память — всего на мгновение. Затем он сказал: — Не злюсь. И, надеюсь, ты не дашь повода, — снисходительно, — я хочу услышать твой отчёт. Будь подробен. Майрон не возразил, не скривился, хоть они оба знали, что Мелькор был осведомлён едва ли хуже самого майа. Но сведения наместника Ангбада были структурированы, он был внимателен к деталям и дотошен. Когда Майрон говорил, морщины, которые вала заметил, разглаживались, будто он полностью углубился в мёртвые факты. О, он действительно был подробен, потому что умудрился сопоставить их изначальные расчёты с тем, что получилось в итоге и даже вывести из этого какую-то разницу. Мелькор подумал, что перед глазами у майа, вероятно, была та же карта, идеально прорисованная и в некоторых местах исправленная размашистым почерком Мелькора. — Таким образом, почти весь северный Белерианд принадлежит мне, — вала его перебил. Майрон кивнул, помолчал мгновение. Затем ровно спросил: — Какими будут дальнейшие распоряжения, владыка? — Мелькор нахмурился, глядя на него. Майа вёл себя излишне официально, будто пытаясь спрятать что-то. Казалось, его слова были выверены и осторожны. «Не этого ли ты хотел? Он сохраняет почтительность». Но Майрон снова очертил взглядом кривую линию шрама — того шрама, что сейчас он мог видеть — и в глазах что-то блеснуло, подозрительное, непривычное. Оно скрылось так быстро, что Мелькор не смог уловить тонкий оттенок эмоции, он растаял, будто едва различимый травяной аромат под натиском железного, вездесущего запаха крови. Вала моргнул — и на мгновение увидел измазанные алым руки. Его руки. Но Мелькор сморгнул образ, принесённый недавними видениями. Майрон, казалось, изменений на его лице не заметил. Или заметил? Что-то во всём его облике по прежнему кричало о напряжении. «Нет, не этого я хотел. Ты пытаешься меня обмануть. Ты что-то прячешь. Уж не жажду ли получить больше власти, учитывая моё…» Он не додумал. Это была та самая, противная и колкая мысль, это было чутьё, которое уловило гниль. Мелькор знал, что должен вскрыть этот нарыв. — Я хочу, чтобы ты остался в Ангбаде. Кто-то должен блюсти порядок в армии, наращивать численность войска и следить за выполнением моих распоряжений. Кто-то должен был. Кто угодно. Но Мелькор желал посмотреть, как негодование прорвётся сквозь маску лживой почтительности, как Майрон словом или жестом выразит своё недовольство. Ведь ему был отведён Тол Сирион. Этого не было в словах и указах, но это предполагалось, а теперь Мелькор, несмотря на все заслуги и победы, не пожелал наградить своего лучшего полководца — он вернул его к началу. К рутинной, но важной работе, с которой Майрон справлялся лучше всех. Но Майрон жаждал большего. Или нет? В его глазах было удивление, но чутьё теперь не улавливало отравы властолюбия, яда предательства. Чутьё, выходит, ошиблось? — Да, владыка, — он склонился, как и всегда. Не слишком низко, но достаточно, чтобы не навлечь гнева и соблюсти церемониал. Он не был недоволен требованием явиться сюда, не был недоволен отсрочкой своего отправления на остров. Что с ним, будь всё проклято, происходило? «Где же твои амбиции, Майрон?» Майа поднял голову и снова посмотрел, снова ужалил. Что-то было не так. Это что-то надо было выявить, Майрона необходимо было контролировать. Мелькор знал, что отправление на остров могло подождать до той поры, пока слуги Майрона не отловят всех оставшихся эрухини в Дортонионе. Майа развернулся и замер. Повисла недосказанность. Он хотел и должен был спросить о причине такого решения, потому что имел на это право. Майрон был наделён правом спрашивать. И он воспользовался им. Только… — Как твои ранения, владыка? — голос звучал по-прежнему ровно. Слишком ровно. Вот он, нарыв. «И всё же, хочешь знать, достаточно ли я ослаб, чтобы можно было меня свергнуть? Нет, Майрон, если я захочу, я тебя уничтожу. Если оступишься ещё раз». — Приемлемо, — сообщил Мелькор. Майа бросил на него последний, показалось, уязвлённый взгляд, но чего он ожидал? Того, что Мелькор ответит ему честно? Нет. Не в этот раз. И не об этом. Майрон покидал тронный зал быстро и тихо. Как и все слуги. А Мелькор почувствовал, как боль вгрызается в его ногу, кусает его руки, языком ведёт по шрамам, мешая мыслить, порождая крик, которому вала не позволит вырваться. Он снова был с болью один на один.

***

Он леденел от холода, его руки и ноги стали окровавленными кусками мяса, но оковы держали их всё также крепко. Он теперь не бился в цепи, но висел прямо над морем, жестоким солёным морем, что не утоляло жажды, но, казалось, шипело, касаясь ран волнами, брызгами, бризом. Он был один. Он вглядывался в линию горизонта, день сменялся на ночь, но не менялось ничего, и Мелькор кричал, не слыша своего крика. Его лишили даже возможности говорить, хотя он мог слышать. Жёлто-алое светило приходило на смену лютому холоду, но оно не дарило тепло, не согревало. Оно выжигало кожу и раны своим светом. Мелькор поднимал глаза на солнце, и ему чудилось лицо Всеотца, всё такое же спокойное и печальное. Безразличное. «Как же твоё проклятое милосердие? Почему ты мне не поможешь? Почему тебе плевать на мою боль?» Кровь стекала по рукам, по цепи, по плечам, он чувствовал её запах, тяжёлый пряный. Он душил. «Ведь и тебе было плевать на чужую боль и чужую кровь, сын мой. Твоя плата — вечные муки, ведь ты виновен». Виновен — и руки были по локоть в крови. Она пузырилась, она была ядовитая. Мелькор снова бился в цепях, но они держали крепко. Он рвался, призывая всю свою великую когда-то силу. Он кричал, пока, наконец, не услышал свой крик. Полный ужаса, обречённый. Его отголосок бился в ушах вместе с сердцем, куда бы Мелькор не шёл. Ему казалось, что лицо становилось ещё более бледным, под глазами залегли тени, потому что эти сны не несли забвения, не забирали усталость и, казалось, множили боль. Пелену кошмара было невозможно стряхнуть. Просыпаясь, Мелькор не мог даже пошевелиться, и сидел в одной неестественной позе, глядя в пустоту. Вставать, двигаться, выходить из покоев не хотелось, но Мелькор заставлял себя это делать. Он делал вдох, разгибался, отталкивал навязчивые руки боли всеми способами, которые были ему доступны. Он, казалось, пытался перебить травяным запахом лекарств тот самый, тяжёлый, железный запах, который следовал за ним из снов. Он всё также прятал бывшее когда-то красивым тело под роскошную одежду, которую подбирали слуги. Сегодня в гардеробной его ждала алая мантия с вышитыми белыми птицами. Мёртвыми. Поверженными. На мгновение он усмехнулся, потому что помнил, как в Валиноре эти пернатые твари окружали Манвэ, садились на его руки и плечи, летали над головой, вездесущие, всевидящие. Шпионы его жалкого брата. Крылатые вестники. Мелькор помнил резкий и высокий крик Торондора, его птичий взягляд, изогнутый клюв, когти. Теперь крылья орлов были уродливо изломаны, птицы застыли в падении, в предсмертной агонии. Вала знал, что пленные эльдар и эрухини давились слезами, но шили то, что ему было нужно за миску отвратительной похлёбки, которой брезговали даже орки, но которая позволяла им волочить их жалкое существование. Мелькор позволил себе посмотреть в зеркало только когда вся броня была на нём. Одежда, перчатки, корона. Показалось, что даже в глазах появился необходимый, живой блеск. Или это были блики от рубинов. Всё, на первый взгляд, было в порядке, но его движения были замедленными, плавными, словно пьяными. Боль затаилась, отпустила его, но Мелькор чувствовал её слабые отголоски, и знал, что она неминуемо вернётся. Всегда возвращалась. Он призвал Майрона по осанвэ. Не сюда, а в ту самую комнату, где по-прежнему лежала карта, а пустой, холодный камин просил о жёлтой искорке. Майа был в Ангбаде достаточно времени, чтобы выпотрошить всю иерархию крепости с низов, вычистить всю грязь, гниль и падаль, заменить те детали механизма, что давали сбои и отдать бумаге все свои расчёты и планы. И теперь Мелькор желал подцепить и вытянуть из Майрона ту гниль, что поселилась в нём самом. «Потому что нельзя наделять его большей властью, пока я не уверюсь в его преданности. В его страхе». Страха в майа не было. Но и слепых, предающих Мелькора амбиций вала не находил. До этого времени. Камин в комнате теперь горел. Он полыхал за спиной у Майрона, отчего рыжие волосы майа искрились, небрежно распущенные. Бросилось в глаза, что рубашка его была не до конца застёгнута, и весь его вид был каким-то простым, будто майа собирался сюда поспешно. Мелькор подумал, что сам он в тяжёлой, филигранно вышитой мантии, в мелком, мимолётном блеске рубинов, в железной высокой короне и переливчатом свечении Сильмариллов был здесь… Лишним? «Это в моей собственной крепости? Что за нелепость?» Он опустился в кресло прямо напротив Майрона, глядя холодно и пусто. Он даже не увидел, почувствовал, что беглый взгляд майа вновь нагло прикасается к шраму, будто пытаясь найти изменения. Но изменений почти не было. Было напряжение. Повисшее в воздухе, дрожащее, размытое, будто воздух около пламени. Напряжение читалось на остром лице Майрона, неровно освещённом, но Мелькор вновь не мог точно установить его причину. Карты на столе больше не было, но были другие бумаги, и майа стал разворачивать их аккуратно, медленно, делая вид, что его не смущает прямой, тяжёлый взгляд Мелькора. Когда в камине лопнула щепка, вала заговорил. — Ты теперь видел смертных. Что ты можешь о них сказать? — брови Майрона удивлённо приподнялись, и он оставил в покое свитки, на которых ровными рядами были оставлены какие-то сухие записи и цифры. Почерк майа был аккуратный, буквы округлые, ряды ровные. Это не менялось с годами. Майрон чуть повернул голову, хмурясь — он думал. Вспоминал и анализировал те сведения, которыми располагал, потому что знал: Мелькор ничего не спрашивает просто так. Если сейчас он требовал рассказать об эрухини, значит, ему было до них какое-то дело. Значит, всё остальное могло подождать. — Они не столь медлительны, как эльфы. Не подвержены длительной хандре и не столь омерзительно чувствительны. Их решения и убеждения мимолётны, но смертные отдаются им с большей пылкостью. Мелькор удовлетворительно кивнул, хоть к тем же выводам приходил и сам, размышляя над природой эрухини. В поведении младших детей Эру, вала искал симптомы спрятанной, неразвившейся хвори, которая помогла бы их погубить. И находил, потому что не желал видеть людей свободными или в союзе с нолдор. — Кроме того, — продолжил Мелькор, — они не ослеплены светом Валинора и его парализующей волю благодатью, — последнее слово вала смешал с ядом в голосе и отравил кривой усмешкой. Всё было так, как он сказал, и в этом вала видел свою заслугу. Майрон хмурился. Он понимал, к чему ведёт Мелькор, у него на языке крутились возражения, но всё же он не возражал. Не озвучивал своё: «у тебя не получится заполучить их. Не получилось, когда они едва пробудились слепыми и наивными, не получится и теперь». Почему он молчал? Когда он стал так осторожен и деликатен? И что на самом деле крылось за этой почтительностью? «В тебе нет страха. И всё же ты молчишь. Что ты пытаешься спрятать?» — вала вновь почувствовал желание вскрыть гниющий нарыв. Но пока его не удавалось даже нащупать. Это было ново для него, ведь чутьё Мелькора никогда не подводило и оно позволяло мгновенно определить, где именно крылась ложь. А сейчас он почему-то выжидал, будто не желая получать подтверждение своим мыслям. Это было глупостью. Но это было. Майрон молча смотрел в рубиновые глаза мёртвых орлов, отыскивал спрятанные в грязно-белых перьях пятна крови, с подлинным интересом разглядывал неестественно вывернутые тела. Камни на мантии Мелькора блестели, потому что тоже ловили блики из камина. А сам Мелькор смотрел с подозрением и словно с отвращением. — Стоит только едва надломить их сущность в нужном месте, как она кардинально изменится, исказится. Эрухини принимают свои смертность как данность, но что если сказать им, что с ними обошлись несправедливо? Майрон стал рассматривать свои руки. Сильные и привыкшие в работе, они были свободны от массивных перстней. Майа вообще не часто носил вещи, подчёркивающие его статус. Неизменная серебряная подвеска, изображающая волка, была единственным его украшением. Расстёгнутый ворот рубашки позволял увидеть её, и Мелькор отметил, что серебряный красноглазый волк покоился ровно между ключиц Майрона, будто разделяя их. — Для них смерть закономерна, — наконец, сказал майа странным, задумчивым голосом, — они живут, зная, как мало им отведено, но не страшаться неминуемого конца. — Потому что они не задумывались о том, что могут жить вечно, — сказал Мелькор тихо. Майрон снова поднял на него взгляд, более открытый, более откровенный, чем раньше. В который раз, цепляясь за шрам на лице, майа выглядел… Обеспокоенного? «Неужто, ты...» — Но разве они могут? — в голосе его была всё так же аккуратная, осторожная мягкость. Если это действительно было беспокойство, то Мелькор даже не хотел знать, откуда Майрон его взял. Он только знал, что эту дрянь вытравить из него не менее важно. Потому что в сильнейшем из валар сомневаться нельзя. Потому что Мелькор был и остаётся королём Арды и королём лично Майрона. И майа не смел об этом забывать. — Конечно, нет, — злость отразилась в словах. Майа ей удивился, потому что для него она была также внезапна, как тогда, после боя с Финголфином, когда Мелькор оттолкнул его неожиданно мягкие, желающие помочь руки. Просто прикосновения были слишком бережные и близкие для них двоих. Просто вала выглядел слишком уязвимо и неподобающе. Но Майрон не боялся крови, стенаний и ругани. Он Мелькора просто не боялся. А вале всё чудилось, что в этом было желание его превзойти, свергнуть, предать. И оно, возможно, было. Только память рисовала эти же сильные руки, которые промывали раны, это же напряжённое лицо, которое таило в себе какую-то странную эмоцию, этот же ровный, уверенный голос, который говорил: «тихо. Сейчас станет легче». Легче не становилось. — Они могут поверить, что Эру их обделил. Могут начать завидовать эльдар. Могут вновь обратиться ко мне и вверить мне свои судьбы. Или умереть, — Мелькор чеканил слова, будто золотые монеты. Майрон молчал. Пламя в камине облизывало поленья. К вале неумолимо возвращалась боль. Он почувствовал, как она обожгла его чёрные руки и искалеченную ногу властным прикосновением, будто насмехаясь. Он почувствовал, как взгляд, холодный, леденящий, знакомый, снова возник из ниоткуда. В голове прозвучало призрачное, но роковое: «Ты исказил прекрасное, теперь оно отвратительно. Ты погубил чистые фэар моих детей». «И искажу ещё. И погублю. Потому что на мне нет цепей кроме тех, что ты навязал мне снами». Мелькор посмотрел в глаза своего майа. Они были тёплого не то карего, не то рыжего цвета, обведённые золотой каёмкой вокруг зрачка. Их окружали пушистые, но слишком светлые, чтобы быть заметными ресницы. Губы у Майрона были не тонкие и не полные — самые обычные, только вечно сжатые в упрямую линию. Волосы едва доставали плеч, но вились крупными кудрями, будто языки пламени. Весь его облик был знаком до мелочей. Вала смотрел в чужое лицо долго, неотрывно, на миг забыв, о чём он хотел сказать, о каких планах поведать. И сердцебиение не ускорялось, дыхание не сбивалось и темнота не застилала ему глаза. Вместе с призраком Эру всегда приходили видения, паника и чувство беспомощности, которое Мелькор ненавидел. Но теперь этого не случилось. Возможно, потому что впервые он был не один. — Владыка? — он не понял. Не понял же, верно? Так и смотрел на валу своим напряжением, которое значило непонятно, что. Затем сложил пальцы в замок. Мелькор не отвечал. Боль грызла его до знакомого и ненавистного желания стянуть с себя кожу. Крикнуть, громко и надрывно. Спрятаться и скрыться. Но в этот раз она была одна и не несла с собой видений. Или несла, но уронила по пути. Неважно. Он встал. Разговор оборвался, казалось, на середине. И Майрон хотел окликнуть его, но знал, что валу нельзя удержать, если он хотел уйти. И всё же майа сказал его спине, мёртвым птицам, что летели вниз по ткани мантии и не могли достичь земли. — Ты хочешь уничтожить всех живых эрухини? Или переманить их на нашу сторону? Чего ты вообще хочешь? — Для начала разберёмся с тем, что осталось от Дома Беора. Мне успели доложить, что с этим возникли проблемы. Кроме того, в Белерианде видели и других людей. Смуглых, коренастых. Странствующих. Их вождей зовут Бор и Ульфанг. Нолдор попытаются вступить союз с ними, и я это допущу. Потому что на самом деле эдайн будут служить мне. Майрон кивнул. Он опять не возражал, и Мелькору снова не нравилось выражение на его лице. Вязкая недосказанность требовала других тем, иных слов. Но Мелькор продолжал: — Что же до нолдор… Сейчас они слабы. И мы не должны позволить им окрепнуть вновь. — Что ты задумал? — вала не ответил. Он стоял, чувствуя мерзкую, пульсирующую боль в ноге и желал скрыться, спрятаться от чужих глаз и закричать. И понимал, что видения к нему вернуться. «Ты погубил чистые души», — как отзывук, как навязчивый шёпот из ниоткуда. «И погублю ещё. Я сожгу их, отправлю их разум, ослеплю, заставлю искать врагов друг в друге. Потому что я могу». Но Майрону он этого не сказал. Тогда майа, понимая, что не получит ответа сейчас, задал ещё один важный вопрос: — И что ты прикажешь делать мне? — Мелькор замер. Он знал, что должен отдать Майрону завоёванный им остров, знал, что там его разумный, дотошный, последовательный слуга будет нужнее. Но вала вновь сказал: — Будь здесь, — это ровным счётом ничего не объясняло ни Майрону, ни даже самому Мелькору. Он смотрел в знакомые золотые глаза и не мог разобрать, что именно видел там. Не мог разобрать, что именно заставило его… «Это боль, это просто боль. Она мешает мне разобраться с ним и понять, наконец, можно ли ему доверять». Мелькор покачал головой. Он шёл, хромая, потому что не мог иначе, но когда в дверях он обернулся, словил взгляд, который Майрон не успел спрятать. Знакомые золотые глаза смотрели со странной горечью. Тоже знакомой — только тогда кровь пачкала одежду, пол в купальне, ткань для перевязки. Руки майа. Он шептал: «потерпи, прошу». И Мелькор терпел. Как будто могло стать лучше.

***

Он спустился в темницы. В грязи, смраде, в полной темноте он выглядел как неведомое, сияющее божество — и, по сути, им и был. Мелькор шёл по холодному камню, безразлично оглядывая камеры, мимо которых он проходил. За решётками прятались пленники: замершые в нелепых позах, неестественно скрюченные, худые, покрытые грязью и кровью, ослеплённые болью и страхом, растерявшие всю свою гордость. Вала вдохнул тяжёлый, отдающий плесенью, кровью и гнилью запах подземельем и яснее всего различил в нём запах страха. Все они, от жмущихся по углам эльфийских девок до орков-тюремщиков боялись его до тошноты, до стеклянного блеска в округлённых глазах, до смерти. Мелькор на мгновение замер посреди коридора и закрыл глаза, чувствуя, как витающий в воздухе страх питает его. Он знал, что может завладеть каждым из ничтожных разумов гниющих здесь пленников. Вала заглядывал в перекошенные, истощённые лица тех, кто когда-то был гордыми синдар и величественными нолдор и чувствовал, как в головах их пульсируют лихорадочные мысли. «Спаси» «Пощади» «Отпусти» «Помилуй» Где-то внутри поселился хохот. «Помиловать? Милосердие — тупая блажь, придуманная ничтожным пернатым братом и его жалкими, бездарными тенями. Милосердия нет. Есть расчёт. Есть моя цель». Но его лицо было бесстрастно, в глазах застыла тёмная пустота, в которую не решался заглянуть никто. Мелькор ловил хвосты чужих мыслей, заглядывал в разумы, зажигал мёртвые глаза своим огнём, своим покровительственным присутствием. «Милосердие. Думайте, что я милостив, что я одарил вас, что вы в неоплатном долгу передо мной просто потому что я позволяю вам жить». Он стоял неподвижно, сиял Сильмариллами и вшитыми в ворот, в рукава, в мантию мелкими камнями. Он был светом в полной темноте. Он был благословением. Его глаза были закрыты, но он чувствовал как пламя дрожит, заключённое в факелах. Чувствовал стук сотен сердец. Чувствовал мысли тех, кто был здесь и далеко впереди, в лабиринтах подземелий. Он вплетал в полотно страха нити восторга и преклонения перед ним. «Я благоволю вам. Я прощаю вас. Я освобождаю вас». Он молчал, но они слышали эти слова. Каждый из них. Мелькор чувствовал слёзы, сбегающие по чужим грязным щекам, он ловил вздохи женщин и хрипы мужчин. Он подумал другое, спрятанное от них, влияющие на другом, глубинном уровне. «Ваши братья на просторах Белерианда — не братья. Они лжецы и предатели, что воюют против меня, не зная, как я милостив. Вы должны сеять моё слово меж ними и заставить их ополчиться друг на друга». Он вкладывал в эти слова себя, свою силу и не хотел думать, как боль и видения отплатят ему, ослабевшему. Этого не было. Был только он и его могущество. Но и это было ложью. Он чувствовал, как дурнота подступает к горлу, как каждая чужая мысль оседает на его разуме тяжким грузом. Боль пульсировала в черепе, порождая желание оборвать несуществующие нити, покинуть чужие головы, закрыться. Лицо Мелькора исказилось, но, объятое светом, оно было сокрыто. Его рабы не видели его слабость и не чувствовали боль. Они сотрясались в беззвучных рыданиях и тянули из него силы. Тянули к нему руки. Умоляли и прославляли его. Вала уже не мог различать каждое слово. Обрывки слов, криков, стонов, нахлынули на него и вязкая темнота заволокла его глаза, желая утянуть вниз. «Нет. Стой. Стой и делай то, что задумал», — он рыкнул, выдохнул, и по подземельями прошла волна, которая заглушила всё. Затем разом открылись все двери. Эльдар были свободны. Эльдар принадлежали ему, как никогда прежде. Мелькор старался выровнять дыхание и прогнать тошноту. — Идите же. И они пошли. Покалеченные, голодные, истощённые. Пошли, двигаемые его волей и его силой. У них были пустые стеклянные глаза, они держались за стены, орошали кровью чёрный камень. Армия живых мертвецов. Армия лжецов. Его глаза и рты. «Ты погубил чистые фэар моих детей». «Погубил», — он ухмыльнулся. Но веселье было коротким, как летние ночи и искусственным как Мелькорово милосердие. Глаза Отца смотрели на него печально, в них застыла смерть и конец Арды. Они его не жалели и не проклинали, но точно знали, чего заслужил старший сын и что его ждёт. «Пусть», — подумал Мелькор. Он пошёл по кровавому пути пленников, к свету и воздуху, который не пахнет кровью и плесенью. Хромая нога донимала его и Мелькор шёл медленно, но никто не видел его, потому что никто не мог поднять на него глаза. Орки жались к земле и не дышали, когда он проходил мимо них. Вала чувствовал их животный ужас, вдыхал его, но всё равно задыхался. «Хозяин рабов», — бессмысленно билось в голове. Он поднимался. Глаза Отца смотрели в его спину, минуя мёртвых птиц, парчу, доспех, ткань рубашки, кожу и мясо. Проникая в самую суть. Собственные глаза Мелькора заволокло липкой, мерзкой, знакомой пеленой, похожей на паутину. Он терял ощущение себя. Замирал в пустой башне, касался стен, силясь почувствовать реальность, смотрел на белый снег. Но он не ощущал камень, потому что руки давно не были чувствительны. Мелькор опустился на колени. И проклял себя. Попытался встать, но руки и ноги не двигались, будто прикованные несуществующими цепями. «Этого нет. Я свободен. Я у себя дома». Но оковам было плевать. Они давали на конечности, Мелькор бился, но оставался неподвижен, потому что был заперт внутри собственной головы. Его хлестали плети жестоких волн, по его рукам текла кровь, он услышал птичий крик, рядом хлопнули крылья, а затем круглые глаза Торондора оказались близко. Мелькор закричал. Его обхватили руки, знакомые и незнакомые одновременно. Мелькор был слеп, и не знал, где верх, а где низ, но почувствовал, что его запястья сжали поверх цепей, и он стал свободен. Он качался из стороны в сторону, не ощущая стыда из-за своего недостойного положения. Его съедал всепоглощающий холод, взгляд ухватился за очертание камня, за кусок неба над головой. Чужие руки всё ещё сжимали его запястья, а щеки коснулось горячее дыхание. Мелькора будто вытолкали с морского дна, где не было звуков, и он услышал слова. — Тихо, — Майрон шептал ему в волосы. Корона валялась где-то в углу, хоть вала не помнил, когда успел её сбросить, на лице саднил свежий порез. «Я… Я пытался прогнать Торондора и сам поцарапал себя когтями на перчатках. Восхитительно». За спиной был холод и промозглый ветер. Перед ним, одуряюще рядом, так близко, как никогда раньше, полыхал Майрон. Грел прикосновениями, за которые любого другого Мелькор запытал бы до смерти. — Что ты здесь делаешь? — сорванный голос звучал жалко. Мелькор и выглядел сейчас жалко, но майа прижимал его к себе в странной пародии на объятия и, сквозь ткань и железо, вала чувствовал, как загнанно билось его сердце. Подумалось: «возможно, он ждёт удачного момента, чтобы вогнать нож тебе в спину». Но Майрон перебирал его косы, и в этом была какая-то искажённая забота, медленно тлеющая нежность. Жест был глуп и смешон, но Мелькор не смеялся. Он дышал, уткнувшись в плечо своего собственного майа, как полное ничтожество. — Ты сказал мне быть здесь. И я здесь. Золотая каёмка вокруг его зрачков стала шире, она пульсировала, как живое пламя. Глаза Майрона полыхали. На его волосах таяли снежинки.

***

Он висел в цепях неподвижно, он был не мёртв и не жив, он забыл, как чувствовать что-то кроме боли. Море хлестало его истощённое тело, жгло солью незаживающие раны, но Мелькор не умирал. Он всё ещё пытался кричать, потому что начинал забывать, как звучит его голос, но изнутри не исторгалось ни звука. Затем он услышал чужой крик: высокий, надрывный, птичий. Он поднял голову. И замер. И попытался вжаться в скалу, спрятаться, но орёл летел на него, взмахивал могучими крыльями, закрывая собой солнце. Миг — и эти крылья обвились вокруг его головы. Миг — когти сверкнули, впились в плоть. «Нет, нет, нет!» — но сучья тварь драла его лицо, плечи, грудь. И он мог только молча кричать ей в ответ, молча проклинать. У твари были печальные и пустые глаза. Эру приходил к нему в разных обликах и нёс справедливую кару за злодеяния. Эру не испытывал сострадания к своему старшему сыну, когда рвал его тело до костей когтями проклятого Торондора. От крови алело море. Она текла ручьями, цвела в волнах алыми розами, но Мелькор не умирал. «Где же твоё проклятое милосердие, Отец?» — он смотрел в глаза орла, что истязал его. «Ты не был милостив к моим детям. Ты должен был защитить их и направить, но ты захотел их подчинить. Ты заслужил вечной кары, и такова моя воля». Лицо горело кровавыми лоскутами, ошмётками плоти. В нём не было и тени былой красоты. Мелькор шептал губами, которых не было слова, которые не звучали. «Тогда чем ты лучше меня?» Но Эру слышал. Эру молчал. Клюв орла стал клевать Мелькору печень, и лишь тогда он, наконец, услышал свой крик. …Он пытался не спать. Понимал, что это не было решением, лишь временным побегом от кошмаров, что становились всё изощрённее. Его тело всё ещё было достаточно сильно, чтобы бодрствовать долго, а дух достаточно крепок, чтобы терпеть боль. Делать вид, что всё в порядке. Ему верили все. Почти все. Майрон вёл себя так, будто ничего не произошло, а Мелькор понимал, что глупо сторониться его лишь из-за того, что майа стал невольным свидетелем его слабости. Но глаза Майрон не прятал. Он смотрел, будто пытаясь расколоть, растопить огненными глазами маску, которая и так шла трещинами. Его теперь хотелось оставить у ног, отбросить на достаточное расстояние, но Мелькор знал, что это было слабостью. Поэтому они часами сидели за свежими, принесёнными Майроном картами в той самой комнате с камином. Майа хмурился и ерошил волосы, а Мелькор говорил о тайном городе, который построил Тургон на севере Белерианда и тоже вглядывался в карту, будто та могла показать ему точное расположения города. — По всему Белерианду рыскают сотни твоих шпионов и ещё столько же бывших пленников и никто из них ничего не слышал об этом, — Майрон говорил терпеливо. — Но это не значит, что города не существует, — отрезал Мелькор. Сам он злился на Майрона, который был столь упёрт, на шпионов, которые добывали сведения медленно и по крупицам, не принося ту информацию, которая была действительно необходима. На боль, которая была с ним всегда. Раньше он встал бы и стал медленно ходить вокруг стола, потому что так было легче думать, но теперь он не двигался с места, потому что не хотел, чтобы хромота вновь бросилась в глаза Майрону. Тот и так смотрел слишком внимательно, слишком обеспокоенно. Но молчал. Что ещё он мог сделать? «Почему ты это не прекратишь? Почему не отдашь ему проклятый остров, чтобы он скрылся с глаз долой и не донимал своей бесполезной, унизительной жалостью?» Возможно, потому что в глазах майа блестела не она — это было что-то, чему не хотелось давать название. Возможно, потому что рядом с ним видения отступали. — Тургон и Финрод живы, но мы не знаем о них ничего. Очевидно, что они станут копить силы для нового нападения, и нельзя им этого позволить. Я хочу, чтобы везде были мои глаза и уши, а того, что есть недостаточно, — он подумал несколько мгновений, ведя пальцами по бумаге и не чувствуя её. Разглядывая округлые буквы, выведенные рукой Майрона. Затем Мелькор бросил: — кроме того, я хочу навести на лес чары. — В этом нет необходимости, — в голосе майа звенело напряжение, ставшее привычным. И вала теперь знал, чувствовал причину, но не хотел формулировать её даже в своих мыслях. Как же он от этого устал. Его существование тонуло в бесконечной рутине и бесконечных же попытках контролировать боль, кошмары, видения, крепость, армию. Майрона. Мелькор не знал, сколько дней он уже не спал. — Есть, потому что одних шпионов недостаточно. Я только что это сказал, — вала давил на Майрона голосом, взглядом, своим присутствием, но это не работало так, как с остальными. Майа лишь хмурился и злился, его глаза ярче вспыхивали, и даже серебряный волк на его шее скалил пасть. — Но это отнимет много твоих сил, — Майрон говорил тихо. Он смотрел в камин и крутил в руке карандаш. Словно предчувствовал, что этими словами может навлечь на себя бурю. И всё же он сказал, что хотел. — С каких пор тебя волнуют мои силы? — вопрос был острый, колючий. Майрон поморщился, как от удара. Он прикусил губу, потому что не мог ответить то, что думал. Разговор, по большому счёту, был на этом закончен. Мелькор теперь должен был дать майа дальнейшее распоряжения и уйти, скрыться, остаться с болью один на один. «Потому что это тебя не касается. Потому что ты просто слуга. Ты не справишься с моими тварями и со мной», — Мелькор думал об этом, хоть знал, что врал себе. Помнил, как сильные руки кузнеца стёрли в пыль оковы, вытянули его наружу. На свободу. «Это ничего не значило. На его месте мог быть кто угодно, пусть этот кто угодно уже был бы мёртв». Но Майрон не промолчал. Он вдруг встал с кресла, глядя сверху вниз, почти нависая над валой, сложил руки не груди, замер на мгновение, будто волк, что готовился к прыжку. Выдохнул: — Меня беспокоит твоё состояние. Ты меняешься. Что-то не так, — он выплёвывал слова, будто ошмётки одежды разорванной жертвы. Мелькор встал слишком резко и боль ухватила его за щиколотку, впилась в ногу зубами. Мелькор приблизился, угрожающе навис над майа и сквозь зубы прошипел: — Это не твоё дело. Твоё дело — найти мне проклятый город Тургона, — он кивнул на карту, что осталась за спиной. Они стояли у окна, близко друг к другу, потому что Майрон не пятился в страхе, как должен был. Майрон не испытывал страха. «Тебя давно не ставили на место? Я это исправлю», — и вала приготовился вылить на майа новую порцию яда, он чувствовал, как злые, жестокие слова перекатываются на языке. Но он подавился ими, едва Майрон заговорил. — От тебя всё время пахнет лечебными травами, но они не помогают, верно? — слова прозвучали тихо и мягко. Вся злость, которая занималась огромной волной, пенилась и готовилась обрушиться на Майрона, вдруг схлынула, оставив лишь тихие отголоски раздражения. И бесконечную усталость. Ему нечего было ответить на это, потому что майа был прав. Мелькор мог лишь огрызнуться и уйти, но… Что-то его удерживало. Всё ещё. — Почему не становится легче? — майа почти шептал. Он неловко протянул руку, желая прикоснуться, приласкать валу, словно послушного щенка. Мелькор заметил этот порыв и хотел отмахнуться от ладони, но почему-то даже не пошевелился, позволяя ей, тёплой и открытой, лечь на грудь. Это было бессмысленное прикосновение, но его сердце билось Майрону в ладонь. — Похоже, что я знаю? — он отвернулся. Рука гладила вышивку у Мелькора на груди легко и невесомо, но у валы от этого что-то рокотало внутри. Он должен был уйти от прикосновения прямо сейчас, но он смотрел, как щурится волк на груди у майа, двигается вместе с вздымающейся грудью. — Как давно ты спал? — Майрон продолжал этот глупый допрос, а пальцы его скользили по волосам, поднимаясь выше. Возможно, они выжидали момент, чтобы впиться Мелькору в беззащитное горло. Возможно, лучше бы так и было. Вала не собирался отвечать, и Майрон это понял. Его пальцы обожгли кожу, отодвинув ворот рубашки. Молчание висело в воздухе, и лишь тихий треск дров нарушал его. Но лицо майа впервые за много времени было спокойно, ведь сейчас они говорили. И Мелькору казалось, что боль рычала в темноте, тянулась к ранам, но не могла ухватить плоть своими когтями, потому что пламя отпугивало её. Пламя было совсем близко. Но валу оно не обожгло даже когда дыхание Майрона коснулось его щеки, даже когда они соприкоснулись губами. Мелькор не шевелился, не отталкивал, не кричал и не бил — и майа обнял руками его лицо, невесомо, легко целуя. Показалось, что тепло пролилось в душу, сжигая напрочь паутину кошмаров, что оплетала Мелькора целиком. Он замер, застыл, чувствуя, как внутри плещется что-то живое. Затем он шевельнул губами в ответ. Они стояли так ещё мгновение, прижатые друг к другу слишком близко, касающееся друг друга слишком трепетно. — Что ты видел тогда? — Майрон зарывался носом в чёрные волосы, дышал тошнотворным запахом лечебных трав, исходящим от кожи. Мелькор чувствовал, как загнанно билось чужое сердце, когда майа прижал его к себе. Мелькор запоздало понял, что это было объятие. «Откуда в тебе столько наглости, поганая ты тварь?» — острый осколок мысли. Почему-то вала оставил его при себе. — Мелькор, — он снова выдохнул в щёку, а потом коснулся губами шрама от когтей Торондора. Тогда вала оттолкнул его руки и губы. Его тепло. Мелькор сделал шаг назад, глядя не зло, но ошалело. Злость разливалась в мышцах медленно, приходила вместе с осознанием произошедшего. У Майрона было сбито дыхание, волосы горели, а на лице застыло странно уязвлённое выражение. Но майа быстро сложил руки на груди, сжал губы в линию. Опустил глаза, хоть раньше никогда так не делал. Мелькор перенёс вес на больную ногу, морщась. Боль выпрыгнула из темноты и стала обгладывать кость, мешая кровь с кипящей слюной. Вала снова взглянул на брошенную карту. Он знал, что должен измазать эту землю чёрными чернилами своих чар. Остальное было совершенно не важно. Остального просто не было.

***

Он расплёл косы, отбросил в сторону мантию, которая сейчас единственная прикрывала его наготу и опустился в высеченную из мрамора ванну. Вода в ней была мутная, потому что в неё были добавлены заживляющие средства и масла, которые учуял Майрон и которые действительно совершенно не помогали. Волосы расплывались в воде тёмными пятнами, и Мелькор, закрыв глаза, полностью лёг в ванну. Шея изогнулась, повторяя очертания холодного бортика. Его тело сейчас почти ничего не весило, а разум, истощённый отсутствием сна, стал мягким, тягучим и стал расплываться, как волосы в воде. Вала ему этого не позволил. Под закрытыми веками он безошибочно начертил линии, которые Майрон вывел на бумаге. Карта Белерианда. Мелькор должен был сосредоточится на ней, но ниточка воспоминания потянула его в сторону, и он услышал: «это отнимет слишком много твоих сил». Вала хмурился, мысленно отвечая: «Как будто ты имеешь право считать мои силы. Будто ты имеешь право хоть на что-то из того, что сделал тогда», — тень злобы лизнула его позвоночник, и ниточка хотела увести его ещё дальше, к огненным всполохам, серебряному волку с рубиновыми глазами. К тёплым рукам, которые были невыносимо бережны. Мелькор оборвал волокна мыслей резким порывом разума, потому что это сейчас было неуместно. Это было необъяснимо. «Этого не было», — он сказал себе, возвращаясь мысленно к карте, на которой осталось слишком много белых пятен. Мелькор будто навис над ней, и его мысленный взор бежал по бумаге и чернилам, вздымался над горными вершинами, что вытягивались, обретали объём, над лесами, что зеленели и шелестели листвой, нырял в глубокие расщелины и скользил над реками. Он витал над Белериандом бесплотным духом, будто всё ещё мог принимать такую форму, не обременённую тяжёлым, раненым, слишком слабым телом. Будто все его силы ещё были с ним, и он мог латать мир под себя. «И я могу», — он сказал себе. Он замер на мгновение над Дортонионом, а потом накрыл его собой, своим духом, вязкой тьмой, что была незримой, но совершенно точно — была. Мелькор услышал, как соловей в лесу обрывает свою песню, как замирает ветер, не тревожа более листву. Он касался коры деревьев, будто кончиками пальцев, но проникал под неё, руша изнутри. По мановению его незримых рук высокие и стройные деревья изгибались и чернели. Их ветви становились похожими на когтистые лапы, их листья тлели и опадали пылью. Он выжигал траву взглядом и высушивал плодовитую почву. Душил жизнь везде, где был, но нёс с собой другую, подвластную ему. Сотни летучих мышей, что прятались в локонах его тьмы, вылетели на свободу, и шелестели их перепончатые крылья, и блестели их глаза, глядя отовсюду. Мелькор чувствовал, как тяжелел его дух с каждым движением, опускаясь к земле. Ему казалось, что вековечная тьма застывает и замирает, закованная плотью. Его ослабевшим телом. Но усилием воли он делал свой разум пластичнее и легче, пусть снаружи к нему пробивалась боль, стучала в стенки черепа и кричала о том, что реальное его тело страдает и мучается. «Боли нет», — твердил себе Мелькор. И его дух вздымал ввысь, расправляя могучие крылья, покрывая ими землю, сколько хватало сил. Он сеял в воздухе яд, ужас, смерть и ложь. Он обрекал на безумие каждого, кто пройдёт его дорогами, вдохнёт отравленный воздух или глотнёт воду из ручья. Он летел, но ему не хватало простора, скорости, лёгкости. Во тьме клубилась боль. Она измывалась над ним, шептала отовсюду: «смотри, я здесь, я никуда не делась. Тебе не сбежать от меня». «Нет, — отвечал он уверенно, — у меня нет тела и нет боли. Я свободен», — но Мелькор знал, чувствовал, что слова были пропитаны ложью. Как и всё вокруг. Вала сеял её своим дыханием, отравляя чужие умы. Но руша свой. Его дыхание сбивалось, и резче двигались лёгкие, которые у него были. Казалось, он сам начинал задыхаться, потому что собственная тьма окутывала его, поглощала, сбивала с пути. Мелькор бился в ней и не мог найти выход, будто это были оковы. Оковы его собственного разума. Внезапно он услышал чужое дыхание. Почувствовал, как иная, не уничтоженная им жизнь звенит рядом странно знакомой нотой. Вала застыл, переставая биться, и ему показалось, что дыхание обдало теплом несуществующую щёку. «Кто ты?» — спросил Мелькор у пустоты. Ответом ему было молчание, но тьма расступилась, являя дорогу, и из морока, из созданного Мелькором кошмара, выпрыгнул волк. Он приземлился на лапы и махнул хвостом. Затем он побежал. Вала не прикладывал усилий, чтобы следовать за ним. Это получалось непроизвольно, потому что серебряный волк светился во тьме, указывая дорогу. Мелькору казалось, что теперь он взлетал не только над Белериандом, но и над своим телом, которое в одно мгновение оказалось так далеко, что он вовсе перестал его чувствовать. Боль рассеивалась, таяла, не смея приблизиться к волку. Тьма вновь повиновалась ему, поглощала каждую травинку и ветвь, разбивала облака и отравляла чернотою реки. Мелькор сеял морок и обман. Волк его вёл. Тянул за собой, иногда оборачиваясь, будто желая убедиться, что вала — следует. Сияя огненными глазами. Мелькор порой чувствовал лёгкие, тёплые прикосновения, что развеивали боль. Она пыталась подобраться к вале, но не могла, потому что волк рычал, и из-под его лап струился живой огонь. Послушно горел лес и его чёрные деревья, обугливалась земля и по воздуху летел дым. Послушно отступала боль — она боялась огня и не смела притронуться к нему. И лишь Мелькора пламя не уничтожало, только гладило своими мягкими языками, словно ладонями. Волк обернулся к нему, и в непроглядной темноте почему-то нашёл живую душу, и не побоялся же, заглянул на мгновение в самую её суть. Блестящие глаза были совсем близко. В них плескалось то, чему Мелькор не желал давать имя. Волчий язык лизнул пустоту, но вала почувствовал прикосновение к щеке. Его тянуло вниз, к позабытому телу и позабытой боли. «Нет!» — он воскликнул. Но в огненных глазах плясали родные, успокаивающие искры. Волк сказал: «Тебе пора домой». Тогда он вдохнул. Порывисто сел в ванной, обхватывая свои колени. В ушах звенело, а остатки темноты всё ещё клубились перед глазами. Мелькор стал оглядываться по сторонам, будто Майрон мог оказаться где-то рядом. Но купальня, безусловно, была пуста. «Что это было? Как у него получилось?» — он спросил у пустоты. Эмоции возвращались к нему вместе с физическими ощущениями. Мелькор закрыл лицо руками, чувствуя ломоту и слабость во всём теле. И на целое мгновение он пожалел о том, что остался один. Одиночество было его врагом, потому что оно позволяло боли победить, а вала, казалось, успел привыкнуть… Затем его сознание затуманила привычная злость: на себя — за то, как очевидно слаб он стал, на Майрона — за то, что тот всё же смог пробраться под непроницаемую маску равнодушия и завесу ужаса. Вновь на себя — за то, что он до сих не развоплотил и не наказал безумного майа, который нарушил все мыслимые и немыслимые границы. И на них обоих — за то, как важно безымянное это успело стать. Мелькор встал на ноги, морщась от боли. Он накинул на плечи полотенце и вернулся в свои покои, пустые, будто мёртвые. В ноздри тут же ударил запах болезни, немощи и одиночества, и вала чувствовал, как мерзкая тошнота стоит комом в горле, как тело становится тяжёлым и неповоротливым. Как сознание застилает знакомая пелена. Он опустился на пол в шаге от своей кровати, ведя руками по звериной шкуре под собой, пытаясь нащупать физические очертания внешнего мира. Но руки были давно нечувствительны, а пелену тьмы нельзя было так просто сбросить. Она возвращалась к нему звуками, страхами, эмоциями, видениями. И спустя мгновение Мелькор вновь не мог пошевелиться, закованный цепями, лишённый возможности двигаться, кричать, дышать. Вокруг была вода, она наступала на него, желая утопить. «Здесь нет столько воды, нет. Это лишь капли, что стекают по мне после ванны, и их совершенно недостаточно, чтобы…» Соль бушующего моря застывала в его ранах и волны терзали его. Они смеялись, у них были глаза, зубы, скользкие, покрытые шипами тела. Он почувствовал, как чьё-то мерзкое тело оплетает его шею и рванулся вперёд с такой силой, что почувствовал боль в голове. Он ударился о собственную кровать. Зажмурился, сжал руки в кулаки и упёрся лбом холодное дерево. Это была его плата и Мелькор знал, что в этот раз, видения забрали меньше. Словно в этот раз они его пощадили.

***

Ночью орёл оставлял его наедине с выпотрошенными внутренностями, ледяной водой и смрадными мыслями, что предавали Мелькора. Он не помнил, кем был раньше, чего хотел и за что боролся. Только знал, что страдает заслуженно, потому что море раз за разом шептало ему: «Ты виновен», — шёпот был совсем рядом, ему казалось, что у волн были руки, которые шарили по телу и знали, где больнее. Волны оплетали его, душили и не желали отпускать. Он вновь бился в цепи, пытаясь уйти от их скользких, тугих прикосновений, но это было бесполезно, как и всегда. Мелькор запрокидывал голову, смотрел на неподвижную линию горизонта. Смотрел — с мольбой. У него больше не было гордости. «Хватит! Я не заслужил этого!» — он не пытался более кричать, ибо знал, что все его мысли и так были на ладони. «Заслужил», — прошипела на ухо тварь. Её зубы сомкнулись рядом с ухом. Таких, как она было много вокруг — он видел, как блестели их скользкие, отвратительные тела, видел плавники и спины с шипами. Но морские монстры поднимали на него рыбьи глаза, смотрели спокойно, печально, смиренно. «Ты разрушил и исказил созданное мной», — говорил ему Эру. Мелькору было нечего ответить. Он чувствовал соль на своих щеках, но не знал, было ли виновато в ней вездесущее море. «И ты разрушил себя. Ты растратил силу, дарованную мной и заключил себя в оковы», — голос Всеотца был ровный, но Мелькору показалось, что одна из тварей проникла клыками под кожу и вогнала яд в его сердце. Другая боль, настоящая, глубокая, невидимая, но неискоренимая вдруг застыла в горле, и вала сотрясая в рыданиях, в слезах, что размыли линию горизонта. «Нет! Я не мог!» — он мысленно кричал, но знал, что Эру был прав. Собственные мысли его подводили. Мелькор был готов сдаться. Из больного, кровоточащего сердца вырывалось: «Дай мне шанс, ещё один шанс. Прошу!» — Отец молчал, но скользкие тела, что оплетала его ноги, руки и грудную клетку скрылись в морской пучине. Вала рванулся сквозь материи снов, сквозь боль и ужасы. Ему показалось, что вдалеке была его собственная кровать. Чья-то обнажённая спина белела перед глазами, и языки пламени рассыпались по чужим плечам. Волосы колыхнулись, голова стала поворачиваться. И впервые за много времени он не кричал. В голове бился обрывок собственной мысли, нелепой просьбы. «Я умолял дать мне шанс. Шанс исправиться? Стать таким, каким он меня задумывал? Нет». Мелькор смотрел перед собой, бесцельно скользил взглядом по мебели, шкурам на полу, свиткам, гребням, украшениям, зеркалу. Споткнулся о корону. И внезапно зацепился глазами за квадрат кровати, на которой он сидел. В мыслях всплыл живой образ, Мелькор опустил веки и вновь увидел его. Очертил линию позвоночника, острые лопатки, протянул руку, чтобы коснуться волос. Спина вздрогнула, будто её обладатель издал смешок. Он ластился под прикосновения, будто щенок волколака. Вала всё ждал, что сейчас голова повернётся, и он сможет разглядеть лицо. Будто Мелькору нужно было подтверждение того, что… Но ведь он и так помнил всё до мелочей: золотая каёмка вокруг глаз, пушистые ресницы, губы, обычные, не полные и не тонкие. Он никогда не видел, чтобы они улыбались. Раньше это не казалось важным. И разве теперь что-то изменилось? Нет. Только по какой-то нелепой случайности получилось, что присутствие Майрона помогало терпеть боль, избавляло от видений и помогало чувствовать себя… Живым? Мелькор вспомнил волка, который отливал серебром в полной темноте, будто путеводная звезда, что вела вперёд и не позволяла сбиться с пути. И почему-то внутри не было злости на майа, который — подумать только! — посмел бесцеремонно влезть в его голову, зная, что Мелькору понадобится помощь. «И ведь он оказался прав». Вала помнил это чувство. Помнил, как тело тянуло дух вниз, будто оно было его клеткой. Его вечным заточением. Его оковами. В пустой комнате раздался хриплый смех, и Мелькор закрыл лицо руками. «Как ловко ты придумал, Отец. Цепи, кровь, орёл, морские твари. Как ты умело показал мне, во что я превратился». Будто в ответ этим мыслям, в голове прозвучало: «и ты разрушил себя». Он встал с кровати. Поддаваться этому голосу было нельзя, потому что он разъедал его сознание, словно кислота, и именно он — разрушал. А рутина Мелькора спасала. Ежедневно он тщательно промывал свои раны, обращаясь к выстроенным в ряд баночкам с маслами, мазями и другими травяными смесями. Ежедневно в гардеробной, что пряталась по соседству со спальней, его ждали одежды, подобранные и приготовленные слугами. Со специальной бархатной подушки на него смотрела корона, ожидая своего времени. Но с каждым днём вале всё больше казалось, что она стала слишком тяжела. Он облачался в шёлк рубашек, железо и золото доспехов, парчу мантии, кожу сапог. Он каждый день смотрел на себя в зеркало, словно напоминая: «это я. Король Арды, древнейший из королей, сильнейший из валар. Я не немощь, боль и кошмары». Потому что он сеял ужас, а не испытывал его. Хозяин рабов, да, Нолофинвэ? Пусть. Разумы этих рабов принадлежали ему в каждой мысли, побуждении, эмоции, стремлении. Мелькор носил в короне живой свет Древ и восходил на чёрный трон Арды, потому что заслуживал этого. На него не смотрели, не смели поднять глаза — как и раньше. И Мелькор призвал в тронный зал того, кто смел. Он ждал, сидя в тишине. Опустил веки на мгновение, будто пытаясь собраться с мыслями. Проблему с Майроном надо было решить, но вала должен был признаться себе, что каким-то полуживым, чуждым, светлым, но существующим лоскутком фэа он не хотел этого делать. «Однажды я уже приказал ему быть здесь. Глупо, бессмысленно, недальновидно. Эту блажь нужно прекратить», — и он собирался это сделать. Только в мыслях он касался огненных волос чёрными, сожжёнными руками. Ощупывал позвонки на шее, хотя пальцы не чувствовали их округлость или тепло кожи. Почему-то Мелькор был уверен, что майа улыбается, и ему иррационально хотелось, чтобы Майрон обернулся. Но он не оборачивался. Вала хмурился и качал головой, развеивая видение. Было ли оно лучше, чем те кошмары, к которым он привык? Его не затягивало в омут собственного разума, он точно был здесь. Но образ был яркий и странно манящий. Словно зовущий. «Прекрати. Этого нет». Но это было. Было, даже когда Мелькор услышал шаги, а за ними тяжёлые двери тронного зала открылись, впуская Майрона. Настоящего. Хмурого, напряжённого, привычного. Он поклонился как всегда — едва заметно опуская голову, пошёл по чёрному мрамору пола, в полной тишине гремели его доспехи. Волосы рассыпались рыжими языками пламени, и Мелькор не хотел обращать на это внимание. Но обращал. — Говори, — больше слов не требовалось, потому что Майрон понимал его как никто. Он начал свой доклад. — Сыновья Бора Борлад, Борлах и Бортанд пошли за Маглором и Маэдросом, а сыновья Ульфанга Ульфаст и Ульварт — за Карантиром, как ты и предполагал, владыка. Полагаю, на самом деле они будут служить тебе. Мелькор кивнул удовлетворённо. Майа выглядел и вёл себя как прежде, но вала почему-то обратил внимание на его шею. Он знал, что под доспехом прятался серебряный волк с алыми глазами. — Горлим из отряда Барахира, — продолжил Майрон, — под влиянием чар раскрыл местоположение остальных. Теперь все люди Барахира кроме его сына Берена мертвы. Теперь Мелькор заставил себя усмехнулся уголком рта. Он сидел в делано непринуждённой позе и говорил: — Под влиянием чар, говоришь? Значит, я оказался прав. Как и всегда, Майрон, — имя укололось во рту осколком. Мелькор смотрел насмешливо, хотя в пору было насмехаться разве что над самим собой. Майа не дрогнул. Лишь замер на мгновение, и линия бровей очертилась сильнее обычного. Затем он медленно кивнул, будто ничего и не было. Будто это не он поджёг охваченный тьмой Дортонион. — Твои орки, шпионы и пленники под покровом чар сеят смуту и дурманят эльдар и эрухини. Ты достиг, чего хотел, владыка. «Хотя и такой ценой», — повисло в воздухе. Или Мелькор сам это придумал. Вновь повисло напряжённое молчание. Вала знал, что должен приказать теперь, но он позорно медлил, будто существовала хоть одна объективная причина держать Майрона в Ангбаде и дальше. «Ты и так ждал слишком долго, потому что проверял его преданность. Ты выяснил всё, что хотел», — говорил себе Мелькор. Но это было ложью. Он стал слишком часто лгать себе. — Для меня есть приказы, владыка? — бровь майа вопросительно приподнялась. — Да, — и Мелькор встал с трона. Это было ошибкой, потому что хромота, о которой он почему-то успел забыть, напомнила о себе болью и бросилась в глаза Майрону. Вала сделал несколько медленных шагов по ступенькам, сложив руки за спиной. Он вслушивался в грохот теперь уже своих доспехов и… Проклятье, он что, тянул время? — Я хочу, чтобы ты отправился на Тол Сирион и превратил его в мою сторожевую башню. Я вверяю тебе контроль над островом. Их разделяло всего несколько шагов. Майрон опустил глаза в пол. Затем опустил свои бесцветные ресницы, сильнее сжал губы. Мелькор подумал: «ты… Уж не желаешь ли ты отказаться? Что за глупость, Майрон? Даже не смей». — Помнится, ты хотел, чтобы я нашёл тайный город Тургона, — он говорил тихо. И всё ещё не смотрел в глаза. — Это успеется. Тем более, я могу заниматься этим сам. Они помолчали несколько мгновений. У Майрона не было ни одной рациональной причины отказаться от предложения, тем более, что на самом деле это был приказ. Майа это прекрасно понимал, но… «Проклятье, ты действительно хочешь быть здесь? Со мной? Зачем?» Но во сне Майрон сидел обнажённый на кровати. На его кровати. Во сне он почему-то смеялся. — Посмотри на меня, — Мелькор шагнул ещё ближе. Золотые глаза молчали. Они были спокойные и печальные и напоминали… Нет, его здесь не было. Его больше не будет. Нагрудники стукнулись друг о друга, и глаза Майрона удивлённо округлились. Мелькор дал им обоим ещё мгновение, чтобы подумать. Но они думали всё это время, а теперь они были здесь. А теперь латные перчатки валы зарылись в огненные волосы, а ещё Мелькор уткнулся в чужую макушку носом. Пахло железом, дождём и домом, в который он, наконец, вернулся.

***

Майрон снимал одежду так же, как делал всё: сосредоточенно, аккуратно, выверено. Мелькор узнавал своего майа в каждом движении, но всё же… Не узнавал. Тот стянул рубашку через голову и не отбросил в сторону, как можно было ожидать, а сложил на комод. И застыл так на мгновение, глядя на валу. Глаза его были какие-то странно открытые, блестящие, огромные. Майрон в два шага преодолел расстояние, которое было между ними и поцеловал. Глубоко, крепко, без стеснения или боязни быть отвергнутым. Он теперь это мог. Пальцы майа путались в волосах, корона Мелькора наблюдала за ними со своей специальной подушки, а кровать была совсем близко, прямо за ними. Ещё недавно вала и подумать не мог, что пустит кого-то в свою спальню, а теперь он прикоснулся ладонью к спине Майрона, желая провести вдоль или даже обнять, но тут же отдёрнул руку — та всё ещё была в латной перчатке, которая могла причинить боль. Майа отстранился на мгновение, взял его руки в свои. Снова заглянул в глаза своим этим взглядом, который не получалось и не хотелось расшифровать, но от которого приятно сжималось что-то внутри, и Мелькор начинал принимать странные решения. Майрон стягивал с него перчатки, глядя в глаза. Он не смотрел вниз, на обугленные чёрные пальцы, и именно поэтому вала ему всё это позволял. Или он думал, что поэтому. Перчатки майа куда-то дел, Мелькору было не интересно, куда, потому что он бережно, на пробу провёл рукой по впалому животу, который весь как-то напрягался под прикосновениями, по груди, что так часто вздымалась. Затем он опустился поцелуем куда-то Майрону по подбородок и закрыл глаза. У него не было мыслей в голове, совершенно ни одной. Он только чувствовал, как в чужом горле под его губами лихорадочно билась жизнь. И Майрон послушно запрокидывал голову, подставляясь. Доверяя. Они жались друг к другу в новом и странном порыве быть ближе. Даже сквозь слои одежды, которая всё ещё была на нём, Мелькор чувствовал тепло тела, чувствовал, как искрилось трение. Руки Майрона оказались где-то за спиной, а затем мантия упала на пол. Доспеха на вале сейчас не было, потому что он — и в это было сложно поверить — ждал своего гостя. Потому что он сам его позвал. Он не мог знать, было ли это правильным решением, но он просто так чувствовал. Время подумать у них обоих ещё будет, целая вечность, что майа проведёт далеко от Ангбада. И мысль об этом обвила сердце юркой змеёй, сжимая. Будто Мелькор мог и умел быть к кому-то привязан. Будто ему могло быть важно чьё-то присутствие. Мелькор очнулся, вынырнул из собственных мыслей, когда его рубашка была расстёгнута. Когда губы Майрона обожгли кожу совсем рядом с широким и уродливым шрамом. Он вздрогнул, и руки сами потянулись отстранить, закрыть, спрятать. Но майа мягко перехватил его ладони и чуть сжал запястья. — Позволь мне, — это не был страстный шёпот или тихая мольба. Просто Майрон говорил тем самым мягким, обволакивающим тоном, от которого в душе звенели какие-то особые струны. Почему-то он позволил, а в следующий миг майа прижался к нему вновь, и они застыли так. Кожа к коже. Ближе, чем когда либо не только физически. Чуда не случилось — руки Мелькора всё ещё не чувствовали кожу или волосы, но сейчас это показалось неважным, будто несущественным. Потому что теперь он знал, каким горячим был Майрон, как пахло от его тела, как чувствовались его поцелуи и какими бережными могли быть его руки. Вала просунул руку между их телами и коснулся низа живота майа. Тот ощутимо вздрогнул, а затем они снова целовались, будто не могли привыкнуть к тому, что такое взаимодействие им теперь тоже было доступно. — Давай ляжем, — Майрон шепнул на ухо, и кровать приняла их в свои объятия. Мелькор раскинул руки и уставился в золотые росписи на куполообразном потолке. Их бёдра соприкасались, их животы, плечи и губы соприкасались, волк на шее майа блестел рубиновым глазом. Мелькору казалось удивительным, что его собственное тело так горело, что оно могло чувствовать что-то кроме боли. Руки сами легли Майрону на бёдра. Это чувствовалось так остро, хорошо и правильно, хоть на них обоих ещё были штаны. Майа двигался на нём даже так, Мелькор чувствовал твёрдую плоть через ткань, и жмурился, кусая губы, когда она прижималась к его собственной. Поцелуи казались сладкими и какими-то наполненными. — Сними, — вала коснулся чужого паха, сжал ладонь на мгновение, и Майрон зажмурился, напрягся, так что под кожей заходили желваки. Где-то внутри него родился стон. Он отстранился всего на мгновение, чтобы раздеться полностью. О, теперь этот аккуратный майа был тороплив и небрежен. Его штаны упали на пол и были тут же забыты, Майрон стремился вернуться как можно быстрее, но… Он замер, застыл над Мелькором в странной нерешительности. Руки валы потянулись к нему сами. Чёрные, некрасивые, они казались уродливыми пятнами на безупречном теле, но Майрон ластился под них, жадно ловил их прикосновения. Он вскрикнул, когда пальцы валы обвили плоть. И обжёг новым, безумным взглядом, будто распорол им глухую душу. Майа отвлёк его поцелуем, когда потянулся к завязкам теперь уже на штанах Мелькора. Вала хотел воспротивиться, ему всё казалось, что этот барьер они преодолевают слишком рано, что… Это всё стёрлось забылось, когда они, наконец, сплелись обнажёнными телами, когда Майрон потянул его за руки, так что они перекатились на кровати, и пламя волос Майрона разгорелось на белой постели. Мелькор бездумно целовал его ключицы и путал пальцы в мареве волос. Ему чудилось, что внутри разливается жидкое золото. Его вело, он чувствовал головокружение и нежность, от которой пело его чёрное, чёрствое, мёртвое, будто по ошибке существующее сердце. Рука Майрона сжала его плоть у основания и задвигалась туго, сильно, ритмично, так, как было нужно. — Мэлко, — и это был тёплый, родной шёпот. Губы выпустили только это имя, но при себе майа оставил слишком много слов, что бились Мелькору в ладонь вместе с сердцем. — Здесь есть масло, — вала говорил ровно. Так ровно, как мог, — если ты готов. Майрон кивнул сразу, но зажмурился, будто несвоевременное стеснение одолело его. Наверное, они оба были к этому готовы. Наверное, это должно было случиться. Мелькор встал с кровати, и ему вдруг стало холодно и пусто. Ему было важно вернуться к своему огненному майа так скоро, как возможно, вдохнуть его, целовать его, врости в него кожей. И вала не знал, как это желание зародилось в нём, но теперь оно цвело в грудине, яркое и буйное, будто чертополох. Полочка с мазями выглядела так, как и всегда, но Мелькор с удивлением понял, что в комнате больше не пахло болезнью. Понял, что боль отвернулась от него, свернулась в углу в обиженный клубок. Понял, что пелена кошмара растаяла. Сгорела. Масло было для волос. Мелькор сжимал флакон в руке, когда обернулся. Обернулся — и увидел гибкое, сильное тело, открытое для него, ждущее его. Когда вала шёл к нему, он не чувствовал даже свою хромоту. Они с маслом возились в четыре руки. Получалось долго и медленно, возможно потому что они целовались, когда Майрон растягивал сам себя. Мелькор отстранился лишь на миг, будто вынырнул из сладкого забытия, чтобы запечатлеть майа таким — раскрытым во всех смыслах этого слова. Валу притянули обратно сразу же, у Майрона вспыхнули щёки, и он зажмурился, словно стыдливо. — Ты поздно смущаешься, — Мелькор шепнул ему на ухо. — Я не смущаюсь, — и он смутился сильнее, — просто сделай это. «Просто сделай его своим. Просто возьми то, что тебе принадлежит». Когда тесное нутро обхватило плоть, вала вскрикнул. Он качнулся вперёд, чувствуя, как тело дрожит, пульсирует и просит. — Больно? — Нет. Двигайся, — но ему было больно. Он морщился и зажимался, но всё равно просил и требовал, принимал Мелькора так, будто ждал его всю жизнь. Вала потерялся во времени, в прикосновениях, стонах, толчках и поцелуях. Он только запомнил, как рука Майрона отыскала его руку и сжала до боли в обугленной коже. Запомнил, как они столкнулись лбами и смотрели друг на друга, словно никогда раньше не видели. Запомнил, как вспыхнула радужка огненного майа за секунду до. Потолок качнулся перед глазами, и вала перекатился на спину, считая рваные выдохи. Он смазано поцеловал чужое плечо, а затем случайно опустил веки. На несколько мгновений или несколько часов Мелькор провалился в сон. Сон без кошмаров или видений. Когда он открыл глаза было светло, и вала смотрел в пустоту, вспоминая, что с ним случилось и пытаясь понять, почему сегодня не приснилось ничего. Затем он явственно почувствовал, что не один. Больше не одинок. Больше никогда. А когда он сел на кровати, Майрон нашёлся на другом её краю, повёрнутый к окну к обыденному, неинтересному восходу, и спина его белела, и лопатки были острые, будто отрубленные и зарубцевавшиеся крылья. Волосы были лохматые. Им, Мелькором, взлохмаченные. Он поцеловал Майрона в несуществующее крыло. Чёрная, будто сожжённая этими языками пламени рука, вновь замерла в волосах. И майа вздрогнул от неожиданности или от чего-то другого. Он взмахнул волосами и обернулся. Губы почему-то улыбались. Поцелуй таял на них сладостью близости и горечью расставания.