париж, на самом деле, очень грустный город.

У Хёнджина под футболкой вместо креста — кулон о двух створках, в одну из которых вложена старая миниатюрная фотография мамы, в руках — билет на родину Антуана де Сент-Экзюпери и большая спортивная сумка, забитая под завязку личными вещами, а в сердце — непоколебимое решение начать жизнь с чистого листа в излюбленной стране своей матери. Хёнджин очень сильно любил маму, даже сильнее, чем она — Францию. Лет в шесть любил за то, что та никогда не скупилась на подарки и ласковые слова, в десять — за то, что на каждую пакость мягко улыбалась, в четырнадцать — за то, что всегда поддерживала и давала советы, а сейчас — за то, что была. Мама для Хёнджина была таким негласным идолом, с которым он, даже будучи мальчишкой, сравнивал абсолютно каждую встреченную им женщину. Но абсолютно у каждой были свои недостатки: кто-то был недостаточно красив, кто-то — недостаточно терпелив, у кого-то голос был не такой мелодичный, у кого-то — волосы не такие шелковистые, да и юбка сидит не так, как на маме, а кто-то слишком много лжет. Мама Хёнджину солгала за все время лишь один раз — сказала, что на пятнадцатилетие сына отвезет его в свою любимую Францию, а сама взяла и умерла. Тихо так умерла, безмолвно, никому ничего не сказав, не успев попрощаться. Уснула и не проснулась, как всегда мечтала распрощаться с жизнью. Тем утром Хёнджин долго кричал маме заветное «Мамочка, я проснулся», что значило, что его, Хёнджина, такое сокровище, срочно нужно бежать и будить ласковым поцелуем в лоб или легкой щекоткой, которую мальчишка особо-то и не боялся, получая неземное удовольствие от прикосновения маминых рук. Он кричал, а мама так и не пришла. Пришла бабушка, укоризненно глядящая из-под серебристой оправы старых побитых очков, изрекая спокойное «Мама не придет». Хёнджин тогда не поверил словам седовласой строгой старушки, которую довольно редко видел в своей жизни, и побежал к маме в комнату. Что значит, мамочка не придет? Мамочка не может не придти будить своего любимого сыночка. Мамочка всегда приходит. На похоронах Хёнджин плакал один. Он истошно кричал, царапал отца, который давным-давно ушел из семьи к другой женщине, на которой юбка сидит не так, как на маме, ревел подобно раненому зверю. Ему и было больно так, словно его и правда ранили — быстрым и метким ударом разбили сердце на мириады кровоточащих осколков. Невыносимо больно по тысяче различных причин, главная из которых — никаким образом не желающий выветриваться запах маминых любимых французских духов, преследующий Хёнджина везде. Он просто физически не может переварить порцию этого жгучего чувства, выплевывая его вместе с непрекращающимися криками. Весь скопленный негатив, все несбывшиеся надежды, все неоправданные ожидания, все не воплотившиеся в реальность мечты — все с воплями наружу. И от этого действительно становится легче, не намного, что естественно в сложившейся ситуации, но все же. Он кричал, а все смотрели на него с явной укоризной, шипя ядовитое «эгоист». Хёнджин с тех пор не плачет. Только если ночью в подушку. Так, чтобы задыхаться и давиться собственными непрошеными всхлипами. Хёнджин всегда думал, что Париж какой-то особенный. Грозный и статный, как Собор Парижской Богоматери, неугомонный и шустрый, как Сена, мерцающий и роскошный, как Эйфелева башня, домашний и уютный, как кофе с круассанами, яркий и добрый, как мама. Оказалось, что Париж, на самом деле, — он очень грустный город. Хёнджин даже вычитал где-то, что французы больше всех остальных европейцев подвержены депрессии. А во время дождя люди не ходят по улицам, пестря цветными зонтами, как на картине Александра Баталова, но сидят дома у окна и преимущественно плачут по чему-то доброму. А Хёнджин часто гуляет под дождем. Много гуляет. И так, чтобы до дрожи и соплей, потому что всегда, когда он замерзал, мама готовила ему вкусное какао и давала что-то сладенькое, согревая своим материнским теплом. Сейчас Хёнджина никто не согревал. Он сам делал себе какао, сам брал из ящика что-нибудь сладкое и так же, как остальные шестьдесят миллионов французов, смотрел в окно и скучал по чему-то доброму. По кому-то доброму. Но ни в коем случае не плакал, потому что он не эгоист. А потом наступил август. Теплый и выжженный, немного тяжелый и развязный, как карнавалы в Рио-де-Жанейро. Тогда Хёнджин встретил Жанну, которая, по-глупому улыбаясь, продавала толпам иностранных туристов дешевые брелки, цена которых не дотягивала даже до одного евро. Жанна в своем багровом берете казалась такой счастливой во всей этой пестрой многолюдной суматохе, что Хёнджин, хоть и жил в Париже на птичьих правах уже почти год, просто не мог не подойти и не купить пару брелков. А потом еще несколько. И еще. А потом Жанна искренне рассмеялась на хёнджиново «Сколько стоят брелки?» на ломанном французском и дала вместо брелков свой номер. Французскому Хёнджина учила, что совершенно не удивительно, его мама, пока была жива. Она часто пела ему на ночь легкие французские песенки или говорила на сон грядущий мягкое «Je t’aime»*. Произношение у хёнджиновой матери было такое же чистое, как Сена, мелодичное и какое-то родное, что Хёнджину иногда казалось, что, выгляни он в окно, не увидит реки Хан, а вместо нее будет красоваться огромная и знаменитая на весь подлунный мир Эйфелева башня. Мама однажды рассказала Хёнджину забавную историю об одном господине-писателе, имя которому Ги де Мопассан, который в какое-то время за детальное описание любви был не то чтобы запрещенным писателем, но не желательным к прочтению. Писатель этот всей своею душой ненавидел эту самую пресловутую башню. Всегда нелестно о ней отзывался, осквернял язвительными словами и презрительными взглядами, а потом друзья нашли его на краю смотровой площадки, что находилась ровно на этой же башне, смотрящего в дальние дали. А Ги де Мопассан, рассмеявшись на упреки своих друзей, сказал, что Эйфелева башня — это единственное место, откуда ее не видно. Хёнджин искренне верил в то, что, сбеги он в любимую страну своей матери, перестанет так явно ощущать одиночество и многолетние раны затянутся, но оказался неправ. Ранее, когда мама еще была жива, Хёнджина преследовал Париж, а теперь, когда он в Париже, его преследует призрак мамы. Хёнджин твердо решил, что звонить Жанне не будет, чтобы не утянуть эту солнечную девушку в извечном багровом берете на дно своей темной ямы, в которой лишь призраки прошлого измеряют пустое пространство невесомыми шагами. Он и не звонил, но, как видно, судьбе было угодно свести их вместе, и она не скупилась на различного рода декорации их частых встреч. Хёнджин часто замечал Жанну за соседним столиком в какой-нибудь из уютных парижских кофеен, иногда — на улице в шумной компании друзей, а, бывало, он и сам приходил повидаться. Приходил на своих двоих в парк, где Жанна продавала свои дешевые брелки, широко улыбаясь всем и каждому своей забавной счастливой улыбкой, и смотрел на эту девушку в берете, который той безумно шел. Жанна не работала в дождливые дни, Хёнджин хорошо это запомнил, потому что сам часто гулял в то время, когда все шестьдесят миллионов французов оплакивали что-то в своих дешевых неубранных квартирках, но Жанну никогда не замечал на улицах. Наверное, она тоже плакала по чему-то доброму, попивая какао у окна. И Хёнджину почему-то кажется, что это именно то какао, которое частенько готовила ему мама. Однако Хёнджин никак не мог представить солнечную и яркую Жанну плачущую дуэтом с небом. А однажды Жанна сама подошла к Хёнджину, когда тот по обыкновению пришел полюбоваться на забавную улыбку и багровый берет одной француженки. — Est-ce que tu parles français? — спросила она тогда, не прекращая немного глупо улыбаться. — Сinq porte-clés coûtent un euro.** Хёнджин тогда удивился и даже засмеялся от неожиданности. Французский он знал довольно плохо, несмотря на то, что любимая мамочка прилагала все усилия для того, чтобы привить сынишке такую же всеобъемлющую любовь к Франции, какую испытывала сама, будучи оттуда родом. Хёнджин всегда видел, как мама скучает по своей родине и, одновременно, родине Антуана де Сент-Экзюпери. Мама всегда старалась максимально окружить себя всем тем, что напоминало бы ей о милом месте на планете, которое она покинула ради мужчины, который в итоге покинул ее, даже своего любимого сына называла иногда ласково Маленьким Принцем. В шесть лет Хёнджин считал, что мама просто любит сладкие запахи, в десять — что и ему, пожалуй, такие запахи нравятся тоже, в четырнадцать — что больше никакая женщина не пахнет так, как пахнет мама, а сейчас — что мама пахнет Францией. Хёнджин думает, что в далеком Сеуле мама возненавидела сладкие запахи, потому возненавидел их сам. Но тут каждая вторая женщина пахнет так, как пахнет мама. И Франция тоже пахнет как мама. А Жанна пахла иначе. Не теми терпкими сеульскими мужскими одеколонами, которыми пользовался сам Хёнджин, пытаясь отгородиться от сладкого запаха призрака матери. Жанна даже пахла как-то суматошно и ярко, очень остро и пьяняще. Наверное, она пахла корицей и специями, которые обильно сыпал в кофе, а, может, она пахла счастьем и вечными улыбками. — Not at all. Do you speak English? — смущенно говорит Хёнджин, пряча взгляд где-то на уровне подошв своих изорванных длинными прогулками по мостовым Сены кроссовок. Жанна тогда быстро-быстро защебетала что-то на местом языке, да так шустро, что Хёнджин понял всего пару слов, которые, если перевести их на привычный читателю язык, звучали бы как «боже», «простите», слово, звучащее чаще остальных, «не знаю» и, почему-то, «дом». Для общения они использовали переводчик. Это было довольно забавно, потому что мелодичное и глубокое «pourrais-je te faire un câlin?»***, произнесенное Жанной в итоге звучало монотонно и совсем не волновало кровь так же, как нотки смущения в голосе француженки. Хёнджин тогда подумал, что переводчик что-то намудрил и перевел не так, как надо. Был у них однажды случай, когда вместо Хёнджином написанного «Ты бывала когда-нибудь в Корее?» переводчик монотонным женским голосом со всей своею серьезностью выдал «Кореец утопился в реке», на что Жанна расхохоталась, понимая, что что-то тут не так. Но когда Хёнджин, немного ошарашенный, произнес недоверчивое «Hug?», Жанна заулыбалась пуще прежнего и пододвинулась чуть ближе к новому знакомому. Август запечатлел их первое объятие очень умело и даже как-то особенно прекрасно, предоставив все свои самые яркие краски и не скупясь даже на слепящие вспышки фотоаппаратов, которые замерцали откуда-то слева, где проходила очередная толпа туристов. Объятия? Невидаль какая! Хёнджину навсегда запомнился тот август. Теплый и выжженный, немного тяжелый и развязный, как карнавалы в Рио-де-Жанейро. Тогда Хёнджин встретил Жанну, которая, по-глупому улыбаясь, продавала толпам иностранных туристов дешевые брелки, цена которых не дотягивала даже до одного евро. Но в хёнджиновых объятиях Жанна улыбалась как-то по-иному. Не на публику, как делала то в парке, а сокровенно донельзя — только для Хёнджина, чьи руки прижимали все ближе и ближе к себе, а губы ненавязчиво опустились на чужую макушку, в то время как руки смахивали на мостовую багровый берет. Теперь Хёнджин думал о том, что, как так вышло, что сбежать от призраков, поселившихся в их с мамой квартире, ему пришло в голову только спустя шесть лет после ее смерти. Теперь Хёнджин представлял, что было бы, встреться он с Жанной чуть раньше. Представлял, что мама не умерла, покинув его совсем одного — «мама не придет» — и на его, хёнджиново, пятнадцатилетие, они вдвоем отправились в Париж. Представлял, как они гуляли втроем по набережной шумной и суетливой Сены. Втроем потому, что он, мамочка и Жанна, которую он непременно встретил бы в это огромном городе. Иначе и быть не могло. Но по набережной Сены они с Жанной гуляли вдвоем, и оно было как будто бы даже неплохо. Жанна показала Хёнджину Париж не грустным и дождливым, когда все прячутся по домам и плачут по чему-то доброму, а таким, каким Хёнджин его изначально представлял. С Жанной Париж был каким-то особенным. Грозным и статным, как Собор Парижской Богоматери, неугомонным и шустрым, как Сена, мерцающим и роскошным, как Эйфелева башня, домашним и уютным, как кофе с круассанами, ярким и добрым, как мама. Любимым, как Жанна. Первое «я люблю тебя» Жанна сказала все так же по-французски своим красивым и несравненным голосом, когда вновь наступил август, но Хёнджин, яро изучающий язык страны, в которой жил один любимый человек и теперь живет второй, понял его и сказал тихое «Moi aussi»****, что являлось ответным желанным признанием. Они с Жанной объездили вместе всю Францию. Любовались вместе на мерцающую Эйфелеву башню с одной бутылкой хорошего шампанского на двоих. Хотя Хёнджину больше пристало любоваться тем, как в глазах Жанны блестели слезы счастья. После похорон мамы Хёнджин никогда не плакал. Только ночью в подушку, чтобы задыхаться и давиться собственными непрошеными всхлипами. После встречи с Жанной Хёнджин больше не плачет совсем, только улыбается часто-часто и донельзя искренне. Плавали вместе на маленьких лодочках по Сене, распевая песни на французском или английском языках. Хёнджин иногда напевал что-то незамысловатое, играющее по радио в Сеуле, а Жанна смеялась со странного произношения незнакомого языка и часто просила сказать что-то на корейском. Хёнджин всегда говорил одно и то же, но никогда не переводил. Потому что у хёнджиновых слов смысл был такой же, как у жанниного «Je t’aime». Отмечали вместе рождество в Страсбурге, на центральной площади которого всегда ставили огромную живую ель, искусно украшенную самыми красивыми шарами, которые Хёнджин только видел. Жанна тогда оделась в красные и зеленые цвета, нацепив на макушку забавный колпак, и гуляла по городу, то и дело фотографируясь с детишками, которые считали ее эльфом Пер-Ноэля. Хёнджин тоже частенько считал Жанну самым настоящим эльфом, приносящим всем вокруг много-много счастья. Жанна любила видеть улыбки вокруг себя, потому улыбалась сама. И Хёнджина заставила улыбаться так же искренне, как улыбалась постоянно сама. Призраки прошлого уже не мучили Хёнджина в кошмарах, не вышагивали гулко по квартире в одном из самых шумных районов Парижа. Мама все еще смотрела на своего любимого сына со створки на кулоне и улыбалась, радуясь тому, что вновь во Франции. А Хёнджин просто радовался всему подряд, заразившись этой радостью от Жанны, которая, хоть и была несколькими годами старше самого Хёнджина, вела себя как неугомонный ребенок, которому все непременно нужно узнать и, если выйдет, потрогать. Хёнджин радовался, что они втроем гуляют по набережной Сены. Втроем потому, что он, мама и Жанна. И не важно, что мамы давным-давно нет. Мамочка не может уйти. Мамочка всегда рядом. Мамочка его любит. Целовались вместе возле стены любви, не обращая ни на кого внимания. Французское «я люблю тебя» по счастливой случайности находилось рядом с корейским, чему Жанна была безмерно рада, уговорив Хёнджина, который фотографии на дух не переносил, сделать пару-тройку селфи с удачным ракурсом. Эта фотография стала любимой фотографией Жанны и всегда была рядом с ней: стояла дома в красивой рамке, украшенной парочкой алых сердец, красовалась на заставке телефона счастливыми улыбками, распечатанная лежала в кошельке, а еще одна копия — в кармашке под сердцем. А еще девушка показывала ее всем своим друзьям, которые только посмеивались и говорили забавное «jeunes mariés»*****, на что Жанна улыбалась еще ярче, чем прежде. Вскоре Хёнджин стал серьезно подумывать о том, чтобы купить какое-нибудь необычное кольцо, дабы под стать Жанне, и просить ее руки, потому что сердце ему принадлежит уже давно. А потом, может, через несколько лет завести парочку французских спиногрызов и воспитывать их такими, как Жанна: жизнерадостными, улыбчивыми и вечно счастливыми. Чтобы они носили разноцветные береты и забавно улыбались, как Жанна. Чтобы пахли счастьем и бесконечными беззубыми улыбками. Хёнджин был бы совершенно не против, если бы тишину его квартиры нарушал детский задорный смех и красивый голос Жанны. Поначалу Хёнджин сравнивал Жанну с мамой, чтобы быть точно уверенным в том, что семья с таким человеком получится замечательной, какой была при жизни мамочки. Может, Хёнджин и идеализировал возлюбленную, но у нее было все то, чего не хватало Хёнджину во всех встреченных им на жизненном пути женщинах. Жанна была безумно красива, терпелива в меру. О голосе можно было не заикаться вовсе, потому что Жанна, сама того не зная, пела иногда Хёнджину те самые песенки и колыбельные, которые пела ему когда-то давно мама, а они априори звучали просто сказочно. К тому же, Жанна никогда не лгала. А как на ней сидит свадебная белая юбка — узнать еще только предстоит, но Хёнджин уже уверен, что и в таком убранстве эта улыбчивая девушка будет выглядеть так же хорошо, как мама когда-то. Хёнджин даже кольцо успел присмотреть в одном из ювелирных магазинчиков близ дома. Оно не было изящным, как обручальное кольцо его матери, но неординарным было точно. Как только Хёнджин увидел его — сразу понял, что вот оно, мерцающее множеством драгоценных камней, то самое. Он честно копил деньги на свой подарок, продавая брелки вместе с Жанной. Покупатели, правда, к нему не шли, выбирая счастливо улыбающуюся всему миру Жанну, потому что, как говорила француженка, лицо стоило бы сделать попроще. При этих словах она всегда аккуратными движениями — чтобы не сделать ненароком больно — трогала хёнджиновы щечки, выбивая желанную улыбку. А потом Жанну убили. Она просто вышла вечером на улицу за закончившимся какао, которое так любил Хёнджин, и не вернулась. Как показало следствие — ее подкараулили и изнасиловали, а Жанна, не выдержав, просто умерла. Не тихо и безмолвно, как мама, а всхлипывая от нестерпимой боли и отвращения. Наверное, так же, как Хёнджин плакал на похоронах матери. Насильника нашли довольно быстро по остаткам семени, оставшимся в и на теле Жанны — непорочном теле, к которому даже Хёнджин не смел прикоснуться до спланированной уже вдоль и поперек свадьбы. А следователь по секрету сказал Хёнджину, что, когда тело (не «ее», не «Жанну», а «тело», просто «тело») нашли, на голове Жанны был багровый берет, а в руках та сжимала пачку какао. А еще тогда шел ливень. В зале суда несколько незнакомых людей Хёнджина держали за руки и ноги, потому что тот так и норовил налететь с кулаками на не отрицающего своих деяний насильника, но молчали, потому что да — заслужил. Оказалось, что этот мужчина, одетый буквально с иголочки, до улыбчивой Жанны, которую подкараулил в подворотне около дома, таким же образом изнасиловал еще около двух десятков юношей и девушек, которые так же, как Жанна, скончались на месте, не выдержав давящей неподъемным грузом реальности. Насильника приговорили к смертной казни, хотя лично Хёнджину казалось, что тот слишком легко отделался за все свои деяния. На казнь Хёнджин не ходил, потому что надо было заниматься похоронами Жанны. Он во всем винил себя, потому что, не закончься какао, которое он, Хёнджин, так любил, Жанна осталась бы дома и дождалась бы своего возлюбленного с кольцом в руках. Такое красивое и мерцающее яркими камнями оно теперь было никому не нужно, потому Хёнджин поспешил сдать его обратно — гарантия позволяла, — а на возвращенные деньги организовал последний праздник Жанны. На похоронах Хёнджин плакал один. Он истошно кричал, царапал отца Жанны, который молчал, но молчание мужчины было просто иной, более сдержанной и короткой формулировкой всеобщего «мне больно», ревел подобно раненому зверю. Ему и было больно так, словно его и правда ранили — быстрым и метким ударом в очередной раз разбили сердце на мириады кровоточащих осколков. Невыносимо больно по тысяче различных причин, главная из которых — никаким образом не желающий пропадать улыбающийся образ девушки, преследующий Хёнджина везде. Он просто физически не может переварить порцию этого жгучего чувства, выплевывая его вместе с непрекращающимися криками. Весь скопленный негатив, все несбывшиеся надежды, все неоправданные ожидания, все не воплотившиеся в реальность мечты — все с воплями наружу. И от этого действительно становится легче, не намного, что естественно в сложившейся ситуации, но все же. Он кричал, а все смотрели на него с явным пониманием, то и дело подходя сзади и обнимая в утешительном жесте. Да, Хёнджин эгоист, да, он снова плачет, хотя зарекся больше никогда и никому не показывать свою слабость, которая вместе со слезами вытекала из ничего не видящих глаз. Теперь в его квартире, которую он только недавно стал делить с Жанной, стали бродить двое сотканных из тончайшей эфирной материи призраков прошлого, вышагивающих неслышными шагами по пустому пространству бесцветной реальности. Мама и Жанна, обе, почему-то, улыбающиеся, преследовали его везде, куда б Хёнджин не подался. Кошмары стали нормой на пару с вечным сладким запахом чего-то пряного. Хёнджин совсем перестал пить какао, заменив его дешевым растворимым кофе, в которое он добавлял огромное количество пряностей и корицы, а еще всегда носил багровый берет Жанны. Он подумывал о том, чтобы снова сбежать куда-нибудь далеко-далеко, чтобы двое улыбающихся призраков прошлого перестали преследовать его и вечно смеяться своими холодными и слегка посиневшими губами. Когда-то Франция ассоциировалась у Хёнджина с мамой, и в попытке сбежать от напоминаний о ней, он сбежал на родину Антуана де Сент-Экзюпери, где одним теплым и выжженным, немного тяжелым и развязным, как карнавалы в Рио-де-Жанейро, августом встретил Жанну, которая, глупо улыбаясь, продавала в парке дешевые брелки, цена которых не дотягивала даже до одного евро. И Хёнджин решил сбежать куда подальше от этой больной и разбитой реальности, потому что с Жанной Париж был каким-то особенным. Грозным и статным, как Собор Парижской Богоматери, неугомонным и шустрым, как Сена, мерцающим и роскошным, как Эйфелева башня, домашним и уютным, как кофе с круассанами, ярким и добрым, как мама, любимым, как Жанна. Оказалось, что Париж, на самом деле, — он очень грустный город. Хёнджин даже вычитал где-то, что французы больше всех остальных европейцев подвержены депрессии. А во время дождя люди не ходят по улицам, пестря цветными зонтами, как на картине Александра Баталова, но сидят дома у окна и преимущественно плачут по чему-то доброму. Хёнджин, наверное, стал уже самым настоящим депрессивным французом и с остальными шестьюдесятью миллионами жителями Франции плакал дуэтом с небом по чему-то доброму. По кому-то доброму. По маме с Жанной. У Хёнджина под футболкой вместо креста — кулон о двух створках, в одну из которых вложена старая миниатюрная фотография мамы, а в другую — такое же миниатюрное их с Жанной селфи на фоне стены любви, в руках — билет на свою с отцом, который давным-давно ушел к другой женщине, на которой юбка сидит не так, как на маме, родину и большая спортивная сумка, забитая под завязку личными вещами и некоторыми самыми дорогими вещами Жанны, которые до ужаса хотелось сохранить, а в сердце — непоколебимое решение доживать в компании признаков прошлого свой век в стране, где ему так и не удалось побывать вместе с улыбчивой Жанной. ___ * — «я тебя люблю». ** — «вы говорите по-французски? а пять брелков по-прежнему стоят одно евро». *** — «мог бы я тебя обнять?» **** — «я тебя тоже». ***** — «молодожены».