Краски

Шуршание синего шелка - трепет полупрозрачных крыльев тонконогой бабочки, невинной и яркой, как цветок василька. Тонкие белые пальцы дотрагиваются до золотой нити, что стягивает на шее вычурное восточное украшение, но смуглые руки грубо одергивают их, не давая потянуть за сверкающий кончик - они сами развязывают аккуратный узелок, нежно и осторожно, так, чтобы не оставить на безупречно чистой и мягкой коже следы своего преступления. Тонкие бледные губы растягиваются в улыбке, но не в тревожной, а мягко приглашающей - так бабочка раскрывает сверкающие крылья навстречу солнцу, которое породило ее из крохотной куколки. Странное, завораживающее сочетание: синее на изумрудном. Наверное, кусок неба внезапно откололся, рассыпавшись шелком по полевой траве, украшенной россыпью фианитов с золотой сердцевинкой - белоснежными, как и его кожа, ромашками? Смуглая рука провела кончиками пальцев по бархатным губам, на которых все еще теплилась улыбка, и спустилась ниже - к выделяющимся ключицам, тонкой талии; так смешивают какао с молоком - томительно медленно и осторожно, создавая неповторимый вкус и эмоции, будоража воспоминания. Рука уже лежала на поясе. Нерешительно, лицом к лицу, с безмолвным вопросом в светлом янтаре глаз: "Можно?". В карих пляшут синие искорки. Или, быть может, это просто отблески шелка? "Да". Эта золотая пряжка ремня - глупый изыск или все же что-то значащая побрякушка, так легко поддающаяся ловким пальцам бывшего солдата? И снова шелестит синий шелк - это почти музыка самого неба, заключенного в воздушную, роскошную ткань. Теперь на изумрудном только вкрапления бурной морской волны, вырвавшейся из котлована далекого океана и дождем выпавшая здесь, синей лентой ввившись в траву; остальное и главное - первозданное детище природы, точно выточенное из слоновой кости, то, что никогда не могла так прекрасно воссоздать человеческая рука, выбивающая из благородного мрамора фигуры и бюсты. И это все сейчас принадлежало темным, шоколадным губам, несмелым рукам и полевым краскам. Белое на зеленом - начало новой жизни, начало с привкусом ранней весны, победа природы над человечеством и инстинктов над разумом; время безумия, которому можно без страха отдаться, чтобы быть поглощенным им до конца, чтобы каждая клеточка тела впитала его, ибо имя этому безумию - любовь. В серебре запутался бриллиант - это недотрога-ромашка запуталась в пепельных волосах, так по-детски трогательно глядя на мир солнечным сердечком. Произведение, созданное искуснейшим мастером из самых хрупких материалов, сотканное из жизни, плоти и крови - не оно ли самое прекрасное, что есть в этом мире? Белоснежные пальцы в смоляно-черных волосах - белое на черном, как снег на саже; жест наслаждения, также, как и тихие, рваные вздохи, сладостная дрожь, бешеное сердцебиение, кровь набатом в ушах - невысказанная страсть в легком движении тела и еле слышном стоне. На мраморной коже - легкая горечь полыни и горицвета, запах не разделенного ни с кем одиночества и мягкое послевкусие дорогого рома, пахнущего шоколадом, ванилью и янтарем. На смуглой - чарующий, сладковатый запах корицы с волнующей ноткой освежающей мяты, коньяка многолетней выдержки - совсем невесомый, оседающий лишь на самом кончике языка, - и душистого, медового клевера, розовым кварцем разбросанного по траве. Мурашки по телу - еще одно нерушимое доказательство страсти; в поцелуе - отчаянный напор, стремление оставить частичку себя на бледных губах, крупицу себя в чужих воспоминаниях. Движения губ - непроизнесенные слова прощания, так и не родившиеся на свет извинения и признания, молчаливое знание близкого будущего. В карих глазах - тихая нежность и мудрость множества поколений, тайные знания самого времени, неподвластного, казалось бы, никому. Хочется надрывным шепотом спросить: куда же подевался тот бойкий мальчишка-летчик по смелому прозвищу "Стриж"? Тот, что смотрел теми же темными глазами в недосягаемую обычным смертным ночную высь, знал по имени каждый осколочек солнца и был на "ты" с неприступными горами облаков? Тонкие лодыжки обхватили талию; пальцы переплелись с пальцами, и тело задрожало от сильных, уверенных движений, да с губ сорвался птицей неуверенный, словно вздох, стон, а ногти вцепились в чужую ладонь - на темном набухли ярко-рубиновые капли. Тела соединились в древнем, сочиненном самой природой, невероятном и гибком, но таком естественном танце, в котором застывает время и ничто не властно над танцующими: двое плясали душами, и пляска эта была отчаянной, как трепещущие на ветру языки огромного, разбушевавшегося костра. Где-то в роще защебетала невидимая глазу птаха; быть может, это соловей завел причудливую мелодию, похожую на трель хрустальной флейты, - аккомпанемент к кульминации танца. Последний аккорд - глухой, изможденный стон, полный усталого удовольствия, вторящий свисту далекой птицы, которая предпочла остаться неизвестной. Тихая улыбка на припухших от поцелуя губах, в глазах - нежность, смешанная с какой-то странной, непостижимой горечью; темное на белом, синее на изумрудном, стремительно набирающее скорость время. Двое лежали на траве, слушая бьющиеся в унисон сердца. Они знают: скоро произойдет разлад, собьется слаженный ритм, и слившиеся воедино на краткое мгновение миры расколются на тысячи осколков, чтобы позже сложить собственную, неповторимую мозаику, в которой теперь появятся новые кусочки – воспоминания, объединяющие два разных рисунка, построив мост из одной души в другую. Кузнечики во всю стрекотали в высокой траве: они, стараясь переиграть лесную птицу, создали свою невероятную симфонию, которая, слившись с оглушительным щебетом, была дыханием поля, его жизнью. Белые пальцы сжимали темные, шоколадные губы улыбались молочным. Пускай это краткий миг, просто яркая вспышка в череде воспоминаний, но двое знают точно: песня прощания была спета. Но не зря.