Стальные Крылья

      Содержит пародию на l33t и буржуйско-боярскую кириллицу.

             Довольно долго я бодро рысил по лесу без какой-либо чёткой цели, наслаждаясь самим процессом движения. Опадающие листья приятно шуршали под копытами, создавая забавное ощущение, словно ноги были одеты в толстые мокасины. Тело бежало вперёд легко и свободно, не порождая неудобства от движения на четырёх конечностях и желания подняться во весь рост, хотя я периодически ловил себя на неосознанной попытке поджать более не существующие пальцы ног, каждый раз, когда под копыто попадали жёлудь или ветка. Тёплый воздух, пронизанный мягким солнечным светом, был наполнен опадающей листвой и неслышно летящими на крыльях по-осеннему прохладного ветерка паутинками. Каждое дерево, казалось, соперничало с другими количеством багрянца, в который оно могло окрасить свою листву и тихо роняло её перед моими глазами, приглашая полюбоваться этой мимолётной красотой засыпающей природы. И я любовался на это буйство красок, пробираясь между деревьями, перепрыгивая ручейки и обходя заросли кустов.              Наконец, неторопливая трусца привела меня к небольшой полянке, на которой, словно старая неподвижная скала, высился исполинский дуб. Чёрный, морщинистый ствол был кряжист и недвижим как скала, раскидистые ветви могучей кроной держали в почтительном отдалении прочие деревья, а плотная завеса кудрявых листьев, казалось, и не думала начинать опадать.              – «Пожалуй, тут и остановимся!» – бодро заявил я сам себе скорее для того, чтобы в этом царстве торжественного безмолвия услышать хоть какой-либо звук громче, чем столкновение листьев с землёй. Присев на мягкий мох, покрывающий корни старого дуба, я вытянул приятно гудящие после долгой пробежки ноги перед собой и негромко продекламировал:       

«The woods are lovely, dark and deep, But I have promises to keep, And miles to go before I sleep, And miles to go before I sleep.»

             Приятный голосок. «А если так?» – я скривил мордочку и, неосознанно прижав уши, прорычал:       

Something’s wrong, shut the light, Heavy thoughts tonight, And they aren’t of snow white! Dreams of war Dreams of lies, Dreams of dragons fire, And of things that will bite!

             Жаль, путь на гроулинг мне был теперь недоступен, хотя голос нравился всё больше и больше. Чуть хрипловатый, он отлично подходил для лирики, какого-нибудь романса или томных вздохов в подушку. «Тьфу тьфу тьфу! Что ещё за мысли такие?» вздрогнул я, почему-то вспомнив недавнюю «эрекцию» крыльев. Словно отвечая моим мыслям, бежевые опахала, до этого плотно прижатые к бокам, вздрогнули, и стали медленно расправляться. «Ох нихрена ж себе… И это при одном звуке голоса? А если мне вдруг встретятся другие пони? Они ж тут все голые бегают…» (крылья стали расправляться гораздо энергичнее) «Да ещё, наверное, хвостами помахива…» – остаток фразы утонул в могучем хлопке, на секунду приподнявшем меня над землёй. Крылья полностью раскрылись и вызывающе торчали у меня над плечами, чуть слышно шелестя длинными маховыми перьями.              

*Фейсхуф*

             Вздохнув, я решил отвлечься и посмотреть, что же находится в изрядно надоевших мне сумках. Всё ещё немного мокрые после двойного купания, они успели изрядно надоесть, хлопая меня по бокам и животу. Как выяснилось, сумки крепились попарно на боках, с помощью матерчатой шлейки – восьмёрки, застёгнутой на груди железной пряжкой. Поковырявшись, я подцепил пряжку за край, и ремни шлейки ослабли, дав возможность выбраться из неё, и сбросить осточертевшую поклажу, предварительно выпростав из ремней вздрагивающие от малейшего прикосновения крылья. Во время возни с ремнями и непокорными крыльями, я постоянно натыкался на небольшой мешочек, свисавший на длинном шнурке с моей шеи. Замучавшись отмахиваться от него и сдвигать его то вправо, то влево, я резким движением скинул мешочек с шеи и, резко потянув зубами за верёвочку, открыл его. На подложенную на землю сумку из мешочка выпала странного вида коробочка, размерами и внешним видом очень похожая на банку из-под крема. Банку из-под дорогого крема. Хотя лично я не слышал, чтобы такого рода предметы изготавливались из тяжёлого жёлтого металла и украшались символами луны, звёзд и почему-то – черепов.              «Какая очаровательная вещица!» – умилился я. – «Ну прямо-таки вечеринка го́тов на выезде. Сдам в ломбард!». Несмотря на прущий из меня сарказм, я решил крепко подумать об этом. С одной стороны – тяжёлые сумки и всякие черепастые коробки, напоминающие мышиный мавзолей. С другой – это тело явно оказалось в воде не случайно, судя по до сих пор побаливающей шее и припухшему носу. «Видимо, её решили сослать. Под воду. А потом – заточить там, куда сослали…» – не к месту всплыл в голове какой-то душещипательный фанфик. Спустя минут пять я бросил попытки открыть эту гламурную пудреницу. На ней отсутствовал какой-либо заметный моему взгляду замок, а края были настолько плотно притёрты друг к другу, что даже швыряние в стоящее неподалёку дерево не принесло результата. Хотя я не очень-то и старался… Ну ладно, всего-то пару раз. Честно.              Немного подув на документы, немного поболтав их в воздухе, я решил, что они достаточно просохли, и стал приобщаться к местной культуре, хоть подсознательно и ожидал найти слезливый дневник опытной готки, приплюснутой на некромантии, выкапывании трупов и прочих шалостях. Интересно, они копыта в чёрный цвет красят, или в розовый? Разлепив листы огрубевшей после купания бумаги, я присвистнул. Первая же бумаженция оказалась крайне интересной, написанной на английском, официальной бумагой, уведомлявшей некую Скраппи Раг о том, что «…во исполнении воли нашей Возлюбленной Принцессы Селестии» она официально приглашена для прохождения обучения в Лётной Школе Клаудсдейла. Прибыть в школу к Забегу Листьев… бла бла бла… Перечень каких-то предметов (интересно, что такое «брист страп», и почему аж две штуки?)… Число и подпись расплылись, став полностью нечитаемыми. Та-ак, нужная бумажка. Из неё можно почерпнуть кучу информации, а самое главное – имя. Похоже, имя Скраппи принадлежало этой пегой пегаске (оценив получившийся пассаж, я фыркнул от смеха), хотя для полной уверенности решил проверить и остальные бумаги. К сожалению, остальная пачка была просто белой, шершавой от пребывания в воде бумагой, обложенной множеством карандашей. Для сохранности, что ли? Гимназистка, блин, несостоявшаяся…              А вот вторая сумка была гораздо интереснее хотя бы тем, что под верхним клапаном скрывался маленький брезентовый «сидор» – вещевой солдатский мешок со стягивающейся горловиной. Вытаскивая его из сумки, я умилился всей душой, увидев в этом калейдоскопе странностей привычную и чем-то даже родную вещь. Горловина была стянута очень туго, так что я надеялся, что вода не успела подпортить находившиеся в нём вещи. Посопротивлявшись, завязки нехотя подались напору копыт и зубов, в результате чего я стал озадаченным обладателем пачки конвертов, пары карандашей с прозрачным грифелем, карты и чёрно-белой фотографии в деревянной рамке. Карандаши не оставляли ни следа на бумаге (хотя насчёт них у меня сразу возникли определённого рода подозрения), на конверты заранее был нанесён обратный адрес (Сталлионград, Главпочтамт, ящик № 32.), заставивший меня насторожится, а вот карта … Карта убила наповал. «STAl_l_IOИGЯADE & EO,ESTЯIA MAP» – гласил красный заголовок. Я молча уставился на этот пугающий образчик местной полиграфии, затем, придвинув копытом «приглашение», сравнил две бумаги. Затем задумался. Если слово Сталлионград ещё как-то проскочило мимо глаз (ну да, город жеребцов, ха-ха и всё такое), то в свете новой информации, почерпнутой из названия карты, это приобретало пугающий смысл. Хотя слово «Glavpochtamt» было написано на вполне правильной латинице, без всяких псевдославянских высеров, часто встречающихся на китайских стельках… и, как выяснилось, «картах Сталлионграда и Эквестрии». Значит ли это, что где-то в этом месте есть русскоговорящее сообщество? «Хммм, ладно, отложим эту мысль и продолжим копаться в чужих вещах».              Последним пунктом досмотра стали рамка и смятые клочки бумаги, обнаружившиеся на самом дне «сидора». Рамка как рамка, окрашенная в весёлый голубенький цвет. На самой фотографии была белая лошадка, с хмурым видом стоявшая возле какого-то монумента, покрытого множеством имён. Ну прямо «фото на Курской Дуге», блин!              – «Интересно, это её родственник? Или родственница? Хрен поймешь этих копытных!» – бормотал я, осматривая фото в поисках хоть какого-нибудь намёка на дату или место. Про себя, я решил пока отложить вопрос о собственной вменяемости и целиком отдаться такому интересному делу, как капание в чужих вещах. «А уж в вещах юной кобылки ну просто грех не пошарить!» – скабрёзно захихикал я, разворачивая оставшиеся на сладкое бумажки – «Когда ещё, понимаешь, представится такой шанс…». Смех пропал. Обе бумаги были официальными бланками, пестревшими грозными оттисками «Фoяma № 27y», «Bеяnytb Yeяe3 24 Yaca», и заполненными одна машинописным, а другая – рукописным (или копытописным? ) текстом. Расшифровке поддалась только отпечатанная страничка, после прочтения которой, я долго сидел без движения, неподвижно глядя перед собой. Потом медленно перевёл взгляд на лежавшую на сумке золотую коробочку. «Так вот, значит, как…».              «Otkrb|tb иа 3акаte» – и красные лучи заходящего солнца мягко играли на позолоте, причудливыми узорами ложась на мои копыта, отчего казалось, что на передние ноги были надеты ажурные кружевные носочки. Два поворота с лёгким нажатием – и крышка упала к моим ногам. Внутри коробочки, между тонких штырьков, жирно блестел похожий на графит порошок, часть которого причудливым облачком взметнулась в воздух. Видимо, это и был отработавший «KRicta/|/|DYxa», который, в случае угрозы жизни носителя, был должен «UkЯе|7Ntb» последнего, «CBYa3aB» его с «DYHom DяеBHoctN». С духом древности… Получается, эти животные пытаются вызывать кого-то из прошлого? Но зачем и главное, из какого прошлого? Как этим можно «укрепить» кого-то? Если только обмазать эктоплазмой и поджечь, чисто ради научного эксперимента… И опять же – при чём тут я?              Бумага породила одни вопросы, ответы на которые мне приходилось придумывать самому. Тем временем тени становились всё длиннее, бока холодил усиливающийся ветерок, и сидеть на корне стало крайне неуютно. Сбор вещей занял совсем немного времени, и через пару минут, навьючив на себя поклажу, я стал оглядываться в поисках мало-мальски приличного убежища на ночь. Трястись от холода на земле я не рискнул – неизвестно, как далеко находится цивилизация, а любая болезнь сделает мои шансы пробиться через леса в жилые земли минимальными.              К счастью, проблема с ночлегом разрешилась довольно быстро – обойдя дуб, я заметил широкое дупло невысоко над землёй. Трещина ли, мороз – что-то разломило поверхность дерева, образовав в его теле продолговатую каверну, идеально подходящую для того, что бы вместить мою тушку. Попрыгав, я, наконец, сумел забраться на растущую рядом с ним ветку, и заглянул внутрь. Красноватые лучи заходящего солнца, пробиваясь из-за моей спины, скудно осветили небольшое уютное дупло, размерами чуть больше чем моё тело. В углублении, на подстилке из листьев и того же мха, я рассмотрел кусочки скорлупы и перья, явно принадлежавшие какой-то птице. Это было хорошо – хозяева гнезда наверняка уже свалили на йух и не станут возражать, если в их гнезде на одну ночь появится новый жилец. Подложив под себя сумки, я предложил заткнуться квакающему от голода животу, пригрозив, в случае чего, вновь отправиться на подводную рыбалку, и свернулся калачиком на дне дупла. Закрыв глаза, я пообещал себе найти с утра хоть какую-нибудь съедобную гадость – протянуть ноги от голода после того, как два или три раза мне удалось чудом избежать смерти, было бы верхом несправедливости. «Пойду по солнцу» – засыпая, решил я. – «Авось, набреду на людей… Или пони».              О том, что у меня есть крылья, я даже не вспомнил.