Диплот

штиль.

— А! Вот, вспомнил! Мм… Яблок возьми еще, на шарлотку, и молока, только срок годности обязательно проверь, а то ты никогда не смотришь, берешь самое первое… Ром? Ты меня слушаешь? — Слушаю, слушаю, — невнятно отзывается Роман, сворачивая на светофоре, и, слушая, на самом деле только вполуха — он слишком сосредоточен на дороге, и разговаривать за рулем не любит. Но Валентину именно сейчас придумывается нагрузить его домашними делами, с которыми Роман всегда справляется, если честно, из рук вон плохо. Не его профиль. — И творог! Сырников тебе напеку на завтрак, со сметаной. Ром… — М?.. — Я жду тебя, — улыбающийся, немного смущенный голос Валентина оглаживает теплом внутренности, прокатывается сладостью до самого позвоночника, и Роману машинально представляется, как Валя стоит в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, и взволнованно теребит витой телефонный шнур, — давай быстрей. — Как только ты перестанешь отвлекать меня от дороги, — Роман внимательно вглядывается в стену дождя, бьющего в лобовое стекло и смываемого туда-сюда дворниками: погода портится с каждой минутой. Валя смешливо фыркает, но вдруг спохватывается. — Ой, «Слёзы сентября» начинаются! Не забудь творог! — и бесцеремонно отключается. Роман тихо цокает, отбросив трубку на соседнее пассажирское сидение, притормаживает на перекрестке и, увидев перекрытую на ремонт дорогу, чертыхается, раздраженно стукнув ладонями по рулю: придется делать знатный крюк, а ведь он был почти дома. Дом… Он все еще не может привыкнуть. Всегда был уверен, что вот такая мирная жизнь не для него, для кого-то другого, для кого-то, у кого чисты помыслы и руки. Когда-то он искренне пытался создать и сохранить что-то… нечто похожее на семью, и теперь уже не мог с точностью сказать, кто был виноват в том, что не вышло. Наташа никогда не говорила, что ждет его, и действительно не ждала. Чего она ждала, так это игры в бесконечную войну между ними, она жаждала огня, взрывной ревности, чтобы до криков и смазанной алой помады, чтобы до глубоких царапин от длинных ногтей и злых слов. Роман только молча сжимал зубы, пока ему окончательно не осточертело вышвыривать из их постели незнакомцев, с которыми развлекалась его жена. Наташа (несмотря ни на что, у него никогда язык не поворачивался называть ее тем отвратительным пошлым именем, в которое она заковала себя как в броню) принимала его равнодушие за слабость, наверное, так ей было проще стоять на руинах их стремительно разрушающегося брака. Она тонула в своих обидах и бросала в него проклятия, он бросал себя в бездонный водоворот черных улиц, удавкой утаскивающих глубоко в подполье, пока сам не стал одним из таких спрутов, охватившим невидимыми щупальцами их город. И вот поди ж ты, сейчас его просят не забыть купить яблоки и творог для сырников. Это все еще кажется чем-то настолько иррациональным и не реальным, что почти не верится. Не верится, что его ждут, что как только он войдет, его привычно поцелуют в уголок губ, стянут с плеч пиджак и велят не топтать, потому что полы помытые вот только недавно. И отчитают за то, что он все-таки наверняка что-то забыл купить, растяпа, потому что «я вот так и знал, ты не слушал!». Не верится, что сейчас в его жизни есть место совместным завтракам и утренним поцелуям, ленивым объятиям в постели и обоюдному пленительному неспешному удовольствию в приятном полумраке спальни. Не верится, что может быть… так. Что у него может так быть. По любви. Со счастливой концовкой.

шторм.

Возле дома что-то происходит. В вечерних сумерках толпа шумящих, шатающихся зевак похожа на неспокойное море, кружащее вокруг машины скорой помощи, и милиции, разрезающих влажную духоту воздуха тревожными светодиодами сигнальных балок и пронзительной сирены. Роман хмурится, подхватывает пакет с продуктами, и вылезает из теплого салона прямо в потоки воды, заливающие ботинки и воротник. Машина послушно мигает сигналкой, он не смотрит. Среди толпы незнакомцев монолитом возвышается полковник Жилин, что-то озабоченно проговаривающий в шипящую рацию. Роман поднимает ограждающую ленту, и никто даже не думает его останавливать. — Что случилось? — спрашивает Роман, стараясь перекричать шум дождя и тревогу сирены. Анатолий Жилин приветственно сжимает его мокрое плечо и смотрит как-то странно. В темноте и падающих разноцветных бликах, его лицо словно смещается куда-то в сторону, оттеняя провалы глаз. Толя тяжело вздыхает, медленно говорит: — Ты не виноват, — и Роман чувствует, как холодеют пальцы в нехорошем ожидании. — В чем… Толпа зевак взволнованно колышется, переговаривается, шепчется, волной расступается, когда из подъезда два врача выносят носилки. Чье-то тело накрыто с головой простыней, такой же слепяще белоснежной, как и халаты санитаров, закрывающие равнодушные лица медицинской маской. Один из них поудобнее перехватывает ручку, носилки слегка покачиваются, и Роман словно в замедленной съемке видит, как из-под простыни выскальзывает безвольная тонкая рука, обхваченная на запястье коричневым ремешком наручных часов. Осознание — горячей пощечиной. Он сам дарил их Вале на прошлый Новый год, он сам застегивал полоску кожаного замочка на левой кисти. Он сам… Дарить часы — к расставанию, смеялся Валя. Роман роняет пакет, не слышит, как бухают по асфальту фрукты и черт знает, что еще, как вдребезги разбивается стеклянная бутыль — растекающаяся лужа молока окрашивается в чернильно-чёрный. Гул сирены все нарастает, мешается в его голове с чьими-то голосами, с бешеным стуком собственного сердца. Он тяжело делает шаг вперед, туда, где белеют перед глазами очертания чужого тела. Его бросает в сторону, снова, он старается вдохнуть и сморгнуть назойливые черные мушки, пляшущие перед глазами. — Я… мне нужно… пусти, — каркающе хрипит он, когда полковник Жилин как котенка берет его за шиворот одной рукой и с силой дергает назад, — пусти… Толя… блять!.. — Уже поздно, — спокойно говорит Толя, Роман его еле слышит. Он мотает головой, отталкивает полковника слабой рукой, не получается; рвется к бездыханному телу, колени подкашиваются. Мешанина звуков и вспыхивающего света окончательно превращаются в безжалостный круговорот, смазывающий все перед глазами в сплошное мутное пятно. Кто-то толкает его в грудь, вышибая дух, кто-то касается приятно ледяными пальцами его раскаленного лба, нежно убирая мокрую челку, кто-то ласково шепчет: — Т-тебе нужно отдохнуть. Врачи с погребальным грохотом загружают носилки в машину.

резонанс.

На похоронах тихо. Роман совершенно не помнит, кто и как их организовал, и когда пытается подумать об этом, голова начинает нещадно ныть. Он запоздало и рассеянно удивляется слишком неподходящему месту для упокоения: обыкновенный бесконечный пустырь, поросший жухлой, сухой травой. Холодно. Кажется, сейчас ранее утро, но толком не понять: густой туман лежит тяжелым, душным саваном. Ни деревьев, ни птиц. Ни единого звука, все тонет в тумане, словно в черной дыре. Темно-серые свинцовые тучи неподвижно застыли в метре над головой. В порывах сентиментальности и нежности, Валя часто говорил, что Ромины глаза, тоже серые, похожи на грозовое небо. Штормовое. Сейчас они красные и уставшие. В них словно сыпанули горсть песка; Роман трет веки непослушными пальцами — когда он в последний раз спал? У Валиной могилы, закрывая собой черный гроб, толпятся какие-то люди — Роман не узнает никого. Он ловит себя на обрывочной мысли, что даже не знает, не интересовался никогда Валиным окружением. Он не знает о друзьях, есть ли у него братья или сёстры, не знает, где его родители, даже коллеги из НИИ — и о тех понятия не имеет, хотя Валентин часто о них говорил. Романа тошнит от самого себя. Он так и не смог заставить себя подойти к гробу. В его голове буквами расплывется слово п о к о й н и к, и он никак не может связать его с Валей. Его парализует от одной только мысли, что если он посмотрит, если увидит своими глазами, то все станет слишком реальным. Ненавязчиво лезет на ум, что все прекратится быстро и легко, стоит только сунуть заряженный ствол себе в рот. Пока что он изнуренно сидит в уже опостылевшей инвалидной каталке, вдалеке от всех, и пустым взглядом рассматривает безмолвных людей в черных одеждах, почти теряющихся в густом, плотном тумане. Сзади неслышно подходит Толя, останавливается рядом, заложив руки за спину. Они долго молчат среди монотонного гула ветра. Толя негромко разбивает тишину. — Не по-человечески это как-то… — Роман устало хмурится. — Ты о чем? Жилин поворачивается, смотрит твердо и спокойно. Только голос его звучит почему-то надтреснуто, словно записанный на пленке старой кассеты. — Хоронить без головы. Роману кажется, словно ему за шиворот вылили ушат жаляще-ледяной воды. Он спадает в лице, чувствует, как в секунду с него сходит семь холодных потов и дышать снова нечем. — Ч… что?.. — Нужно вернуть, — звуки проваливаются в шипящее затишье. Роман медленно поворачивает голову, опуская взгляд на свои колени, покрытые клетчатым шерстяным пледом. Невольный вскрик хрипящим вдохом застревает где-то в горле. У Вали мертвый взгляд распахнутых карих глаз и неаккуратно зашитые толстыми черными нитками губы. Кудряшки у небрежного рваного среза измазаны тёмно-бордовым. Голова его давит каменной ледяной тяжестью, Роман беспомощно хватает туманный воздух дрожащими губами, ему дурно до темноты в глазах. Небо и земля резко меняются местами и он приходит в себя, только когда понимает, что тяжело и хрипло дыша, лежит на земле, а его кресло валяется рядом. Роман с трудом приподнимается на локтях, пятится назад. Тяжелые ноги бесполезным парализованным грузом волочатся по земле, ладони все глубже вязнут в сырой почве, пока он совсем не выдыхается. Полковник Жилин неторопливо подходит ближе, опускается рядом на корточки, взгляд его теплый и сочувствующий. Он бережно поднимает Валину голову, проводит по кудрявым волосам, выпачканным землей. — Т-толя… это что… блять… — А это, голубчик, совсем-совсем нехорошо, ну как же ты так. — Я не… я… это… Жилин его уже не слушает, машет рукой кому-то за романовой спиной и через секунду Роман чувствует над ухом чье-то урчащее горячее дыхание. Пошевелиться невозможно. — Иди сюда, мой хороший. Игорёшенька, помоги-ка? Игорёшенька выныривает откуда-то сбоку, плавно обходит их по кривой дуге, бухается справа от Жилина на колени, тяжело упираясь вымазанными чем-то руками Роману в грудь. Он голый по пояс, сильное, жилистое тело грязное и расцарапанное, и на шее у него болтается металлический толстый ошейник с оборванной цепью. Жилин ласково треплет Игоря по темным, спутанным волосам, потом мягко гладит онемевшего Романа по посиневшим губам, заставляя приоткрыть рот. — Так нужно, потерпи. Игорь погружает длинные узловатые пальцы в рыхлый сырой грунт, другой рукой цепко хватает Романа за подбородок, и с силой заталкивает горсть кладбищенской земли ему прямо в горло. Роман кашляет, давится, задыхается, но чужая горячая рука не дает вырваться и в глотку снова безжалостно проталкивают новый ком горькой слипшейся грязи, смешанной с травой, камнями и дождевыми червями. Игорь улыбается: его пасть растягивается в совершенно нечеловеческом оскале, сквозь острые зубы густо капает слюна. Катамаранов по-собачьи склоняет голову на бок, гладит чумазыми пальцами Романа по лицу, нежно говорит Валиным голосом: — В-вот так… Скоро станет л-лучше… Земля попадает Роману в нос, в желудок, камни ломают ему зубы, он чувствует, как омерзительно копошатся черви внутри разрывающихся легких. Со своим последним вдохом он захлебывается собственной вязкой кровью, до краев наполнившей рот.

якорь.

Романа вышвыривает из кошмара резко и настолько быстро, что он не сразу осознает, где находится и едва не падает с постели. В голове каша, сердце разрывается где-то в горле, он судорожно скачет взглядом по комнате, машинально фиксируя картинки: напольный торшер с бархатной бахромой — свет теплый и приглушенный; ковер на полу — бежево-коричневый, мягкий; книжный шкаф, пустое кресло с забытым пледом, живописный натюрморт на стене, горшок на подоконнике с разросшейся бегонией — Валиной любимицей. Знакомая до мелочей спальня впечатывается в его сознание ощущением домашнего спокойствия, хоть внутри все еще остается безобразный фантомный привкус земли, а перед глазами стоит пугающая картина безжизненных карих глаз. Роман наконец медленно выдыхает, трет лицо ладонями, только потом понимая, что он весь мокрый как мышь, и его до сих пор сотрясает крупная дрожь. За окном кромешная темнота, размеренно тикающие часы застыли на одной минуте третьего. Все в порядке, единственной мыслью бьется в мозгу, он дома, всего лишь кошмар. Все хорошо. С Валей все хорошо. Роман поворачивается, Валина половина кровати пуста, но в коридор льется свет из кухни. Боже, чем он занимается в два часа ночи? Хочется позвать Валю, но Роман только давится воздухом в голосовом спазме. Голова все еще нещадно ноет, в ушах стоит шум, назойливый и неприятный, словно тихий, горький плач на одной ноте. Плач?.. У Романа холодеет в груди. Он слепо выпутывается из-под одеяла, почти скатывается с кровати, еле встав на непослушные ноги. До коридора всего несколько шагов, но они растягиваются на целую вечность, пока Роман, покачиваясь, с трудом бредет на звук обреченных всхлипов. После сумрака спальни, электрический свет кажется почти слепящим, Роман невольно прикрывает глаза на пару мгновений. — Валя?.. — хрипло зовет он, почти вваливаясь в тесную кухоньку и тяжело хватаясь за косяк двери. Валя стоит к нему спиной, но при звуке своего имени не оборачивается. Худенькая спина его болезненно вздрагивает, он горбится и боязливо вжимает кудрявую голову в плечи, кажется, стараясь что-то прикрыть руками перед собой. Что за… — Валь… Валя, что ты делаешь? — Роман старается звучать уверенно и спокойно, чтобы не напугать Валентина еще больше, аккуратно подходит ближе. Валентин сдавленно всхлипывает. — Я не хотел, — тихо говорит Валя, его голос срывается в оробелый надрыв, — я… прости, прости меня, пожалуйста… — За что?.. — мало что может заставить Романа чувствовать себя беспомощным, но Валины слезы сейчас пугают его гораздо больше, чем прошлый кошмар, оставшийся в памяти сжеванным пятном. Роман решительно отодвигает Валю в сторону, и чувствует, как облегчение затапливает его с головой: на столе раскинулся его белый пиджак с черным, прожжённым и немного обугленным пятном на груди. Утюг слегка дымит рядом. Роман выдергивает шнур из розетки, он хочет сказать: какой к черту пиджак, два ночи, пойдем в постель, не плачь, это такая ерунда. Оборачивается, вмиг чувствуя, как предательски обрывается дыхание. Лицо у Вали разбито в кровь. Она капает из сломанного носа на распухшие, рассеченные губы, затекает на подбородок — Валя дрожащими в треморе пальцами размазывает ее еще сильнее по щеке, на которой расплывается желто-синюшная гематома. Левый глаз у него полностью красный из-за лопнувших сосудов. Валя судорожно сглатывает, бросает испуганный взгляд на Романа, на все еще раскаленный утюг, и медленно отступает на два шага. Роман осторожно протягивает к нему руку, Валя не шевелится, только мелко дрожит, боязливо отворачивая голову в сторону. Хрупкая шея в отвратительных темно-бордовых пятнах, Роман прекрасно знает, что это. Он умеет душить людей голыми руками. Он подходит, быстро, одним резким движением разрывает ворот свободной Валиной рубашки — в гулкой тишине на пол сыпятся мелкие пуговицы. Ключицы, грудь, ребра — все одна сплошная рана. Синяки, ссадины, шрамы; свежие и уже зажившие. Разбиты даже колени — Роман только сейчас обращает внимание, что Валя почему-то одет только в одну рубашку, еле прикрывающую бедра. — Валь… Валь, что с тобой?.. — севшим голосом шепчет Роман. Валя не отвечает, слабо пытается увернуться, и Роман внезапно обращает внимание на собственные руки — кожа на костяшках содрана. Это же… нет, он же не мог, он бы никогда… — Перестань, не надо, — умоляюще просит Валя, его длинные ресницы стрелочками слиплись от слез и крови. — Я… я же не сделаю тебе больно… — Сделаешь, — читает Роман по дрожащим губам. Роман мягко, успокаивающе улыбается, аккуратно тянет Валю за руку. В ярком, почти операционном свете ванной комнаты ссадины на его лице выглядят еще отчетливее и страшнее. Роман набирает теплую воду, бережно помогает Вале забраться; тот уже не плачет, только иногда нервно всхлипывает. — Не бойся, больно не будет. Он топит Валю ровно сорок шесть секунд, пока чужие пальцы не перестают слабо царапать его запястье в последней агонии, а вода не окрасилась красными разводами. Роман выходит из ванной. Застывшее отражение в зеркале смотрит ему вслед.

берег.

Роман рефлекторно вздрогнул, с трудом распахнул тяжелые веки, хрипло вздохнув. Он подорвался, оглядывая знакомую спальню и невольно чувствуя, как потихоньку отпускают грудь стальные тиски кошмара, снова откинулся на подушки, уставившись в потолок. Судя по пробивающемуся свету — на дворе день-деньской, но темно-синяя штора на окне заботливо задернута. Он слышит, как где-то в глубине квартиры тихо играет радио, слышит приглушенный уютный звон тарелок, размеренный стук ножа о деревянную доску — сквозь приоткрытую дверь тянуло чем-то наваристо-вкусным. Машинально хочется подняться, но тело слабое и тяжелое, и все, на что хватает сил — это надсадно закашляться. Зажмуриться от противной рези в горле и хрипло выматериться. Звуки на кухне замолкли, и через несколько легких шагов дверь открылась, впуская хозяина. Валя… Целый и невредимый, кудрявый, с накинутым на грудь бежевым фартуком, взволнованно всплеснул руками, порывисто подошел к постели, чтобы поправить подушку. Первым делом он опустил прохладную ладонь Роману на лоб, потом присел на стул, и Роман только сейчас обратил внимание, что рядом на столе грудятся какие-то бутылёчки, скляночки с блистерами таблеток, и графин с чистой водой. Валентин озабоченно вздохнул, откинул одеяло, вытащил у Романа из подмышки градусник и лицо его сразу же просветлело. Роман молча наблюдал за ним почти завороженно, задержав дыхание, не в силах наглядеться — после ночи его личных ужасов это казалось жизненно необходимым. Незаметно ущипнул себя за запястье. Больно. — Н-наконец-то спала… тридцать восемь и о-один, — между тем строго объявил Валентин. Градусник перекочевал на стол, а на Валино лицо вновь вернулось встревоженное выражение, — ты м-меня та-ак напугал… Р-ром, ну вот зачем т-ты выпил этот ужасный с-сироп? Э-это же отрава с-самая натуральная! Точно… Роман помнил, как очередная разборка привела их с парнями на местное озеро, и закончилась не сказать, что красиво и даже немного позорно: всеобщим бултыханием в ледяной воде. Их усилиями конкуренты не всплыли, но пришлось в срочном порядке возвращаться домой за сухой одеждой, и Роману этого времени хватило, чтобы хорошенько продрогнуть. Как назло на глаза попалась назойливая реклама сиропа от кашля, лицом которого был небезызвестный лакированный ведущий, а нужная бутылочка оказалась у Вали в аптечке. — Я это «л-лекарство» хотел в НИИ з-забрать, на анализы и о-опыты, оно же р… радиоактивное! Т-такой ужас! Даже р-репортаж был по телевизору, ну, в э-этих… дырявых т-тайнах. Сраный америкашка, я найду тебя, залью в глотку пару литров этой жижи, а флакон затолкаю прямо в ж… — Прихожу в-вечером, а ты с-совсем больной лежишь, — сердито продолжил Валя, обрывая романову мысль, — и пузырек п-пустой валяется. И т… температура ээм… высоченная, сбивал п-почти всю н-ночь! А ты еще его д-додумался водкой з-запить… Р-рома, ну ты ч-чего, бешен… то е-сть, ну вот з-зачем?! — Роман слабо улыбнулся. Валя его ругает, значит, точно не очередной сон. — Слишком сладкий был, — честно признался Роман в своей глупости. Валентин недоуменно нахмурился, набрал в грудь побольше воздуха для новой тирады, но потом лицо его смягчилось. Он ласково погладил Романа по волосам. — Ладно. К-как ты себя ч-чувствуешь? — Как будто меня каток переехал, — пробормотал Роман. Если точнее, чувствовал он себя разбитым, словно старое гнилое судёнышко, во время урагана выброшенное на берег. — Ты б-беспокойно спал, — Валя заботливо подоткнул одеяло, улыбнулся сочувственно, — снились кошмары? Роман помедлил. Внутри оседающий, но вполне реальный страх все еще царапал его уставшее сознание пониманием. Мне снилось, что я не уберег тебя, мне снилось, что я погубил тебя, что я не справился, что я слишком слаб. Это казалось таким нелепым: наглотаться какой-то дряни, которая умудрилась его пережевать и швырнуть в зыбучие пески ментального хлама, хранившегося под семью замками. Не нужно тревожить то, что лежит на дне. — Мне снился ты, — просто ответил Роман. Валентин поправил сползающие очки, обиженно надломив брови. — Т-ты в бреду г-говорил, что земля невкусная. Т-тебе снилось, что я настолько п-плохо готовлю? — Роман фыркнул. Если бы. Валентин вздохнул, и снова на всякий случай сунул Роману градусник.  — В-вот. Не о-отлынивай, я п-проверю… О-ой! У меня же там б-бульон кипит! П-покушаешь, и чтобы без р-разговоров! И лекарство потом, т-только нормальное… Х-хочешь поспать? — Роман мотнул головой, нет уж, выспался на месяц вперед. Он не заикался, — вдруг осенило Романа. Валя во снах совсем не спотыкался. А сейчас запинается привычно и так по-родному. Роман накрыл горячей ладонью чужие нервные пальцы. — Валь. А напечешь мне сырников завтра?.. — Валентин удивленно и обрадованно заулыбался. — Ты никогда не просил… К-конечно, Р-ромочка. А сейчас отдыхай, — и Валя ласково целует его в уголок усталой улыбки.