Бездыханно

      В спешке, которая буквально переполняет его, когда он возвращается в особняк, в чуть сбившихся шагах, которые он делает к импровизированной художественной студии, которую устроил специально для этой цели, в нетерпеливом дергании за воротник и ослаблении галстука, когда он входит в большую комнату, освещенную рядами больших окон, которые позволяют солнечному свету беспрепятственно проникать внутрь и купать свою богиню в её золотом сиянии.       Она лежит на боку, положив голову на малиновую подушку, и её розовые волосы каскадом ниспадают вниз короткими локонами. Её руки и ноги расположены свободно и естественно. Она не прикрывается, и он вспоминает, сколько времени ему понадобилось, чтобы убедить её в своей красоте и заставить поверить в своё тело, но она также не показывает ничего, кроме дразнящего взгляда на свои женские лепестки. Он стоит в дверях, молчаливый, как привидение. У него до сих пор так легко перехватывает дыхание при виде её обнаженного тела, как тогда, когда он раздевал её в первый раз. Он впитывает её в себя, её светлую кожу, сияющую на солнце, ониксовые глаза задерживаются на изгибах, открытых его жадному взгляду, груди размером с яблоко, которые он хочет попробовать, тонкую талию, которую он жаждет обнять, и стройные ноги, которые он мечтает погладить, пока не достигнет её цветущего лотоса.       Мужчина облизывает пересохшие губы, затем беззвучно шагает к другому обитателю комнаты. Девушка замечает это движение и всё равно поднимает глаза, изумрудные и дымчатые от подводки. Она посылает ему ленивую улыбку, с долей ехидства, как будто она знает всё, что происходит в его голове, под этой длинной, дикой гривой черных волос, и он предполагает, что она, вероятно, знает — они были вместе так долго, что она, должно быть, уже распознала настроение, в котором он находится.       Он стоит позади единственного человека в комнате и смотрит на плоды своей работы. Человек не признает его, так поглощенный своим миром света и пустоты, который он стремится заполнить короткими, изящными, а иногда длинными и изогнутыми мазками кисти по холсту, всё для того, чтобы запечатлеть видение красоты, развалившейся на художественно смятых простынях. И захватил её, он сделал это — вплоть до каждой ресницы, даже маленькие коричневые родинки на ее левом бедре не забыты. Улыбка на картине такая же лучезарная, как и настоящая, и человек, стоящий за спиной художника, чувствует себя довольным своей работой.       Он собирается подождать с этим талантом, пока художник не закончит с последними штрихами, но один взгляд на розетку заставляет его передумать. Она ухмыляется ему, закусив нижнюю губу, а её рука обхватывает правую грудь и приподнимает её. Он глубоко вдыхает, и кажется, что молния ударила в него, когда она тянет и трет свои вишнево-розовые соски. Он наблюдает, как они темнеют и твердеют под её злой опекой, и лукавый взгляд, который она посылает ему, — это больше, чем он может вынести в данный момент.       — Ты можешь закончить быстрее, — огрызается он на художника, который быстро останавливает его руку, прежде чем испортить картину.       — Это займет всего полчаса, Мадара-сама, — спокойно говорит он, но Мадара больше не может ждать. Он хочет избавиться от вредителя.       — Уходи, — приказывает он с такой силой, что кажется, будто мимо головы художника просвистела пуля. Мужчина больше ни о чем не спрашивает, только опускает щетку в воду и быстро уходит.       Женщина не отрывает взгляда от Мадары, пока он крадется к кровати. Она перекатывается на спину и вытягивается с протяжным тихим стоном, который сводит его с ума от желания. Он останавливается у кровати, упершись коленом в край, и начинает расстегивать пуговицы рубашки, открывая узкую белую нижнюю рубашку, плотно облегающую его внушительные грудные мышцы. Она облизывает свою указку и скользит ею вниз по шее до середины груди, в то время как он сбрасывает рубашку, всё ещё молча, хотя на самом деле ему не нужно говорить — его глаза говорят всё, хищные обсидиановые темные шары, которые проносятся над ней, впитывая каждую деталь. Он голодный лев, и она должна быть его добычей.       В её ясных зеленых глазах нет и следа тревоги, когда она наслаждается зрелищем того, как он раздевается перед ней, беззастенчиво любуясь тем, как его мускулы напрягаются и двигаются под кожей, когда он поднимает нижнюю рубашку через голову. Её взгляд скользит по темным волосам, спускающимся от его пупка к брюкам, и он методично расстегивает ремень, расстегивает молнию на брюках и стягивает их вниз. Всё ещё согнувшись, он избавляется от носков и выпрямляется, одетый только в боксеры и нависающий над её обнаженным телом. Он тянется к телу, но она останавливает его.       — Может, сначала поцелуешь меня? — спрашивает она с притворной невинностью, хотя одна её рука спрятана между бедер, а запястье двигается в ритме её чувственных поглаживаний, работающих над её входом.       Мадара сглатывает и снова опускается на колени. Он обхватывает её голову и прижимается губами к её ожидающим губам. Она подобна источнику воды для его пересохшего горла, и он пьет её сладость, не сдерживаясь. Вскоре он полностью оседлал её тело, и рука, наконец, погладила шелковистость вдоль талии и под грудью.       Она жадно отвечает на его прикосновение, растопырив пальцы на его широкой груди, затем поднимается, чтобы схватить его за плечи; одна рука запутывается в волосах на его затылке, и она тянет их, пока он не отпускает её, и она снова может дышать, раскрасневшаяся и задыхающаяся после жесткого поцелуя, её вишнево-красные губы уже покрыты синяками. Их глаза снова встречаются, потемневшие от желания, и они снова сталкиваются, сплетаются друг с другом и сплетаются вместе.       Мадара целует её в шею, утопая в пьянящем аромате свежих лилий, а она массирует ему голову и рисует карту на мощных мышцах спины своими любопытными пальцами. Он вздрагивает от восторга, застывая в своих боксерах, а затем идет за этими кремовыми, дерзкими холмиками, которые мучили его чувства с того момента, как он вошел. Она стонет и дает ему легкую царапину вниз по позвоночнику, когда его рот захватывает её твердый бутон, всасывая его.       Он пожирает её тело, поджигает его грубыми пальцами, затем покусывает горячую плоть, как будто пробуя её на вкус, и она отвечает, скользнув рукой между ними, под материал его боксеров и взявшись за его возбужденный член. Мадара толкается в её ладонь, инстинктивно ища удовольствия, и он стонет, когда она сжимает его в самый раз.       — Са…кура… — прошипел он её имя. Это звучит как нечто среднее между мольбой и приказом, но что бы это ни было на самом деле, она всё равно не обращает на это внимания. Она трет его крепко, но так мучительно медленно, что он забывает обо всем, ослепленный свисающим прямо перед ним наслаждением. Он снова стонет её имя и дергает бедрами, но безрезультатно. Ей нравится быть жестокой, она любит не слушать его и просто делать всё, что ей заблагорассудится. Он пришел бы в ярость от непослушания, но она без угрызений совести душит его змею из плоти, и он даже не может больше нормально мыслить.       — Ну же, Мадара, — шепчет она, ложное понимание капает с её языка, когда она сжимает и безжалостно гладит его. — Вперед. Выпусти всё это наружу. Я хочу, чтобы ты кончил, детка.       Ему требуется титаническое усилие, чтобы не обращать внимания на её уговоры. Он выдергивает её руку из своего сверхчувствительного мужского естества и прижимает её над головой. Он тяжело дышит, восстанавливая контроль над собой, затем наклоняется к её лицу и заглядывает в прищуренные, холодные зеленые глаза.       — Хорошая попытка, — рычит он, и гул в его груди, прижатой к её мягкой груди, проходит сквозь неё. — Но ты же не собираешься зарабатывать себе на содержание одной рукой.       Она недовольно поджимает губы и отводит взгляд, но он уже покончил с её бунтарством. Он берет девушку за подбородок и заставляет снова посмотреть на себя. Она бросает на него взволнованный взгляд, на который Мадара отвечает жестокой ухмылкой.       — Ты моя, и я могу делать с тобой всё, что захочу. Ты отдала себя мне. Ты отменила все свои права на свое тело, когда пришла ко мне и умоляла о помощи, — напоминает он ей, и она качает головой и борется с его сильной хваткой, ударяя свободной рукой по его твердому телу, не причиняя никакого реального вреда.       — Нет, — говорит она. — Пожалуйста, перестань.       Но он прижимает и эту руку и продолжает, четко выговаривая каждое слово.       — Ты продалась мне, Сакура. Помнишь, какой жалкой ты была раньше? У тебя ничего не было, только приятный голос и бессмысленная награда от телешоу. Никто больше не хотел покупать твои маленькие песни о любви. Я тоже этого не делал, — признается он, не раскаиваясь. — Я просто хотел тебя.       — Мадара, пожалуйста…       — Ш-ш-ш, я говорю сейчас… — он с силой сжимает её запястья, и она успокаивается. — Ты была в таком отчаянии, Сакура. Ты думала, что победа в дурацком конкурсе певцов сделает твою карьеру. Так наивно с твоей стороны. У тебя не было предвидения, ты просто выбросила все свои деньги на бесполезные вещи и думала, что всё будет хорошо, потому что ты была знаменита. Но у тебя это не очень хорошо получилось, не так ли? Не успеешь оглянуться, как окажешься по уши в долгах и не сможешь их выплатить.       — Ты можешь… можешь перейти к делу? — дрожащим голосом спрашивает она, и глаза её влажно блестят от сдерживаемых слез.       — Я почти на месте, — заверяет он. — Тебе некуда было идти, ты была близка к завершению своей карьеры, несмотря на таким трудом заработанную славу и все похвалы критиков. Итак, ты пришла ко мне — человеку вдвое старше тебя — и отдалась мне в обмен на деньги. По крайней мере, твоя цена была не слишком мала, хотя для меня это всё равно был не более чем чих, — комментирует он, топча её гордость и наслаждаясь влажным, полным ненависти взглядом, который она бросает на него. Это честно, и это возбуждает его кровь, снова возбуждая его член, когда он думает обо всех способах, которыми он может превратить этот взгляд в один из похоти и удовольствия, направленных исключительно на него.       Мадара прижимается к её животу, и она вздрагивает под ним. Он ставит одно колено между её ног, затем другое, заставляя Харуно раздвинуть бедра, чтобы принять его.       — Ты понимаешь, Сакура? — он шепчет ей на ухо, когда он трахает её через ткань своих боксеров. — Ты принадлежишь мне. И я буду решать, как я собираюсь использовать это прекрасное тело к моему величайшему удовлетворению, а не ты. И… — он стонет, прежде чем продолжить самым угрожающим шепотом, угрозой и обещанием, — я не собираюсь быть нежным.       Что-то снова ломается в её душе, принимая форму маленькой слезинки, капли соленой, теплой воды, стекающей по щеке, но даже символ её боли больше не принадлежит ей, когда Мадара наклоняется к её лицу и медленно слизывает его.       — Слишком поздно плакать, — издевается он над ней, и насмешливый изгиб его губ сводит с ума. Всё, чего она хочет сейчас, — это стереть его с лица ногтями, вонзить их ему в глаза и выцарапывать их, пока он не закричит и густая кровь не хлынет на её руки. Но она может видеть это только в своих фантазиях, никогда не делая это правдой. Она не в состоянии выполнить своё желание, и рыдания беспомощности вырываются из горла. Его ухмылка не исчезает, она только расширяется, когда он прекрасно читает эти темные мысли.       Мадара отпускает её руки и отстраняется, садясь на колени и глядя на неё сверху вниз с невыносимой ухмылкой. Сакура осторожно потирает запястья, чтобы восстановить кровообращение, даже когда на лилейно-белой коже появляются синяки в форме пальцев.       — Сакура, — зовет он её по имени, и она видит, что он уже снял боксеры. Несмотря на это, её тело всё ещё тянется к нему, реагируя с капающим возбуждением на животный магнетизм, который он излучает, откинувшись на спинку кровати, его расслабленная поза источает ошеломляющую уверенность. Её взгляд блуждает вниз к пульсирующему стволу, и она вспоминает, каким горячим и большим он казался в её руках, когда она пыталась избавиться от него и избавить себя от боли быть разделенной надвое.       — Оседлай меня, — угрюмо говорит он.       По женскому телу пробегает неистовая дрожь при этом похотливом приказе, её соски сжимаются, а сердцевина сжимается от физической потребности, и она абсолютно ненавидит это, ненавидит себя за то, что так сильно хочет его, за то, что подчиняется Его воле, и ненавидит его за то, что он никогда не давал ей выбора. Купорос в её глазах делает ее похожей на мстительную богиню, когда она встает на четвереньки и заползает к нему на колени. Он не прикасается к ней, когда она устраивается верхом на нем, затем берет его твердый член в одну руку и прикладывает его к своему влажному влагалищу. Его невероятно черные глаза светятся темным возбуждением. Он наслаждается властью, которую имеет над ней, злостью, которую она дает ему в ответ, когда отказывается от своего послушания.       Сакура слегка колеблется. Она делает маленький вдох, нерешительно садится на край обрыва, и он собирается что-то сказать, чтобы подтолкнуть её к согласию, но в этом нет необходимости. Она берет себя в руки и толкает вниз, скользя по нему со сдавленным стоном, пока не садится на него полностью. Мадара тоже стонет, на мгновение ошеломленный влажным теплом, обволакивающим его так плотно.       — Хорошо, — шипит он. — Давай, оседлай меня, Сакура. Трахай меня сколько хочешь. — его голос хриплый и вибрирующий от желания, которое резонирует в самой её сердцевине.       Сакура начинает неровный ритм, покачивая бедрами, в то время как всё, о чем она думает, это его новая игра. Она опирается на его плечи и крепче прижимается к нему, удовольствие расцветает глубоко внутри в каждом месте, куда ей удается дотянуться и ударить. Мадара наблюдает за её вращением с блеском в тяжелых веках, затем складывает руки за головой, всё ещё отказываясь прикасаться к ней. Это раздражает её ещё больше, и она злобно прижимается к нему, её руки скользят вверх и вниз по его широкой груди, большие пальцы крутятся на плоских сосках, что вызывает стон и, наконец, толчок вверх, который растягивает её ещё больше. К её удовлетворению, он не останавливается с символическим движением, вместо того, чтобы идти в ногу с ней, когда она трется на его коленях.       Мадара безудержно стонет, и её кровь торжествующе поет. Она ухмыляется, когда дико скачет на нем, наслаждаясь контролем, который она получила над гордым мужчиной. Где теперь его гордыня? Ему не следовало позволять ей быть сверху и ожидать, что она этим воспользуется.       — Вы близки? — она задыхается от вопроса, её взгляд прикован к его обнаженной шее.       — Да, — отвечает он, его глаза закрыты, кадык подпрыгивает, когда он говорит. Её руки гладят его грудь и свободно сжимают горло. Затем она бросается вниз по своему телу и сжимает тонкие пальцы со свирепостью и силой, которых никто никогда не ожидал от неё. Мадара резко открывает глаза, когда ему перекрывают доступ воздуха, но он не паникует. Он нисколько не сопротивляется, он просто пристально смотрит на неё, подстегивая её, экстатический блеск в его глазах ещё больше доводит её до безумия. Она рычит от восторга, её розовые волосы развеваются по сторонам, и она забывает обо всем разуме, теряясь в чувствах. Её тело резко напрягается и крепко сжимается на его члене, на его шее, и она страстно душит его, её стенки влагалища трепещут вокруг него в блаженстве, когда большой шар тепла взрывается в её животе, наполняя её силой.       Она сползает с члена, когда её хватка ослабевает, и Мадара отрывает руки от его шеи, кашляя и задыхаясь, пока она приходит в себя. Сакура кладет голову ему на плечо, опустошенная силой своего оргазма, чувствуя одновременно разочарование и облегчение от того, что ублюдок всё ещё жив. Но она оставила на его горле свои отпечатки и неглубокие царапины от ногтей, которые теперь наполняются кровью, капающей вниз и образующей длинные тонкие красные линии, так что она также довольна, потому что она тоже причинила ему боль. Её веки весят тонну, и всё, что она хочет — это вздремнуть.       Затем ей в ухо доносится хриплое рычание:       — Моя очередь.       Её словно током ударило, глаза широко распахнулись, сонливость мгновенно покинула её, но бежать было уже слишком поздно. Мадара швыряет её на спину, одной рукой без особых усилий удерживает тонкие запястья, затем раздвигает ноги и грубо врывается внутрь. Сакура ахает, скорее от удивления, чем от боли. Стиснув зубы, она приготовилась к новой вспышке его ярости, но ничто не могло подготовить её к тому, что другая его рука обхватит её лебединую шею. Внезапно, она осознает всё, пульсирующую длину, толкающуюся внутри неё, маниакальный блеск в его темных глазах и то, как он угрожающе теребит её прыгающую точку пульса. Уязвимость вернулась, её сердце колотится и трепещет от осознанной угрозы, зеленые глаза широко раскрыты и умоляюще смотрят на него.       — Пожалуйста, не надо… — бормочет она, но он мягко обрывает её.       — Не говори, — приказывает он. Он берет её грубо, безжалостно, и она знает, что ей будет трудно ходить после того, как он закончит. Каждый мощный толчок его бедер сотрясает её таз, поэтому она наклоняет свою нижнюю половину, чтобы лучше принять его и уменьшить нагрузку на своё тело. Пружины кровати громко скрипят под ними, Сакура тщетно извивается, и Мадара вонзает в неё поршни. Когда он отпускает её запястья, она тут же хватает его за руку и царапает, пытаясь оторвать её от своего нежного горла, но это бесполезно. Он только хитро ухмыляется и немного сжимает руку. У неё нет другого выбора, кроме как положить руки на его предплечья и впиться ногтями, пока он ищет удовлетворения, безжалостно избивая её.       Его дыхание тяжелое, когда он наклоняется к её лицу, длинные темные волосы падают волнами вокруг них; он окружает ее, держит в клетке, он весь внутри и снаружи, и она едва может дышать, её вдохи маленькие, неглубокие и быстрые. Он удивленно смотрит ей прямо в глаза.       — Тебе нравится, Сакура? — спрашивает он.       —       Н-Нет…       — Но ты же промокла, — самодовольно замечает он и бросается вперед, попав точно в то место, от которого у неё сводит пальцы ног. Сакура стонет, когда ее стены рефлекторно смыкаются вокруг него.       Мадара облизывает её верхнюю губу, затем нижнюю, его толчки становятся медленнее, но гораздо сильнее и глубже, хотя ее разливающаяся гладкость полностью охватывает его, облегчая движение. Он облизывает языком её фарфоровую, раскрасневшуюся кожу до самого уха.       — Убийство выводит тебя из себя, не так ли? Вид человека, извивающегося под тобой, как червяк, когда ты берешь его, возбуждает тебя. Тебе нравится чувство контроля, решать о жизни и смерти… — шепчет он.       Она хочет возразить, назвать его грязным лжецом, но его слова разогревают её, и её внутренние мышцы сжимаются, на что он бросает на неё самодовольный взгляд. Одна рука хватает её за бедро и поднимает ногу выше, чтобы он мог атаковать её ядро под новым углом, на что она отвечает более напряженным всхлипом.       — А каково это — быть в центре внимания? Я могу прикончить тебя, свернуть твою тонкую шею и похоронить труп посреди моих владений на севере. Так легко было бы спрятаться. — он поднимает голову и снова смотрит ей в глаза. Он зловеще улыбается.       Она бледна, дрожит под его прикосновениями и так невероятно влажна, что ему хочется громко стонать.       — Никто даже не будет скучать по тебе. Все тебя бросили — семья, друзья, парень. У тебя есть только я, и я могу делать с тобой всё, что захочу, — говорит он, и по её щеке катится слеза. Ресницы у неё мокрые и слипшиеся, зелень в глазах сочная и ещё красивее, как луг после весеннего дождя. Но он всё ещё может увидеть искру гнева, которая не погаснет. Это возбуждает его, его желание к ней разгорается всё сильнее. Он больше не сдерживается.       Мадара ускоряет темп и вдавливает своё стройное тело в матрас, утоляя свою похоть. Он ненасытен, зверь в человеческой шкуре, демон, оскверняющий свою жертву. Его хватка сдавливает её дыхательные пути, когда он выжимает всё удовольствие из её уязвимого тела, и она задыхается, её ногти вырезают глубокие борозды на его руках и спине, везде, куда она может дотянуться. Боль будит его ещё сильнее, она заставляет его нанести последний удар, прикончить её.       — Ты моя! — он рычит ей в лицо и врезается в её тиски, как ядро, прежде чем он лопнет. Он видит звезды, его зрение взрывается блестящими осколками света на темном бархате космоса, и на заднем плане раздается шум. Это похоже на крик.       Она принадлежит ему.       Он приходит в себя относительно быстро, так как всё ещё чувствует её внутренние конвульсии. Наконец он отпускает её ушибленное горло и откатывается в сторону. Временно насытившись, Мадара наблюдает, как она судорожно кашляет и задыхается. Он думает о её преображении — от идеальных улыбок и безупречной кожи до ненавистных взглядов и синяков, расцветающих по всему её телу, как брызги темной краски, — и чувствует чувство выполненного долга. Он единственный, кто видит её такой, единственный, кто может показать её истинное лицо. В каком-то смысле он гораздо лучший художник, чем тот, кого он нанял, чтобы написать её портрет.       Сакура поворачивается и устало смотрит на него.       — Ты мог убить меня, — обвиняет она очень хриплым голосом.       Мадара пожимает плечами.       — Ты могла бы убить меня первым. — он раскрывает объятия, и после минутного раздумья она принимает его предложение и ложится к нему спиной. Он свободно обхватывает её одной рукой за талию, но больше не вступает в контакт.       Они погружаются в долгое молчание, и он почти засыпает, когда Сакура тихо бормочет, но с оттенком обещания.       — Может быть, когда-нибудь я убью тебя.       Ухмылка возвращается в полную силу, но он не дает ей понять, что слышал что-то.       Она принадлежит ему, чтобы лелеять, обнимать, обладать и разрушать, но без этой искры она была бы совершенно бесполезна. И несмотря на это, он всё больше хочет увидеть, как далеко ему придется зайти, чтобы окончательно сломить ее. Или она убьет его первой?       Мадара очень хочет это выяснить.