На долгое царствие

      Говорят, сокровище Меридиана — его королевы.        Ошибаются.        Хитрость и изворотливость в его мире ценятся больше, чем чистосердечие. Амбиции и ум способны сотворить то, что никогда не будет по силам безоглядной доброте, не способной на тщательное обдумывание своих действий и оттого порой приносящей лишь больше страданий там, где можно было обойтись меньшей кровью. Но все это лишь пустой звук без магии. Одного названия, одного дара недостаточно — необходимо владение. Желание постичь и способности постигать завораживающие глубины мастерства. Для демона, жаждущего власти, нет вожделеннее сокровища, чем человек, таящий в своей душе это — и немного большее.        После режущих льдов Омеги густой воздух сада кажется раскаленным. Его тяжесть и сладость туманят взор, ласковой пеленой неги обволакивают тело, слишком давно не ведающее блаженства объятий и прикосновений теплого и податливого, трепетного до дрожи в груди. Полные упругие бутоны соблазнительно покачиваются, дразня не плоть — утомленный морозным однообразием разум. Сменяющие друг друга весна и лето против вечной зимы. Выбор очевиден, эта мысль заставляет усмехнуться и ощутить внутри почти позабытую легкость. Поддаться иллюзиям (впрочем, иллюзиям ли?) слишком легко, увидеть не колыхание нежных лепестков — гладкую кожу грудей с сосцами-сердцевинами, плавные округлости нагих бедер и крепкие — натренированных мышц. И слышится где-то на грани сознания неясный шепот, крупинками пыльцы витающий в воздухе, речной перезвон вдалеке.        Демон смотрит на это буйство красок и запахов со снисхождением тысячелетнего мудреца и любопытством новорожденного, ребенка, ради понимания готового разрушить предмет интереса, даже если это нечто живое, пусть и не до конца, не по-человечески разумное, но способное чувствовать, а в особенности — чувствовать боль. О, он способен отличить, когда с ним играют и дразнятся, заманивая в ловушку, а когда дозволяют коснуться сокровенного всерьез. Этот сад — первый случай. Он поднимает ладонь над головкой одного из созданий — скорее из невинного желания понять, что за магия дала им образ, чем из садистской жажды чужой боли — и, уже чувствуя привычное жжение прирученного, породившего его пламени, с кристальной ясностью понимает: нет — не способен. Не в этот раз. Слишком понадеялся на свои силы, не захотел присмотреться, понять, почувствовать чем-то более глубинным. Или, быть может, во всем виновата непривычная магия этого мира, лежащего за пределами знакомых измерений? Это станет ему уроком: не переоценивай свои силы и не теряй бдительности. Невозможно знать все.       Жжение стихает быстро, покоряясь демонической воле. Теперь балом правит любопытство. Есть вопросы, на которые он жаждет найти ответ. И находит. Он видит почти человеческую жизнь, теплющуюся в хрупких на вид лепестках, видит текущую по сосудам-стеблям магию, что эту жизнь породила и щедро питает собою, и того, кто носит ее в себе, является ее источником. Не впервые демон смотрит на этого человека, но впервые — так близко, изнутри его собственного мира, обожая его вместе с этими маленькими творениями и боясь. Забавное чувство. Губы невольно растягивает ухмылка — пожалуй, он позволит этой трепетной искорке восхищения — его собственного восхищения — жить. Не в последний раз он посещает это место — крохотный мирок внутри другого, гораздо большего и непокорного, сопротивляющегося присутствию демона. Попасть сюда было совсем не просто, так пусть этот отблеск послужит ему маяком на тропе меж измерений.        Впрочем, есть вещи, привязывающие куда сильнее осознания небесполезности будущего союзника — это он понимает, встретившись глазами с гневным льдисто-зеленым взглядом. Хозяин сада — именно то неуемное сокровище, что ищет демон. Уже раскаленный добела гневом и обидой, ставший от этого податливым, он легко уступит под напором мягкого голоса и желанных слов, искренне считая, что делает выбор сам, что в этом нет акта слепой покорности чужой черной воле. Это станет первым шагом из тишины и томности сада-цитадели в мир, которым он так жаждет править, а затем, если повезет, если маг окажется достаточно полезен, чтобы помочь, и достаточно умен, чтобы не становиться на пути, и во внешние миры вслед за ним самим. Он и сам пока еще не понимает до конца, зачем ему кто-то чужой, незнакомый, потенциально опасный под боком, но доверяет своему внутреннему голосу, а тот настойчиво повторяет, что из Его Высочества еще выйдет толк. Демиургом ему уже не стать, но и демонам дана немалая сила. Он сам тому яркой пример.        Но — пока что — он всего лишь человек. Наблюдать за людьми забавно, только сейчас демон смотрит с иным чувством. Это чувство — наслаждение. Не то искушающее наслаждение, присущее демонам похоти и разврата, заставляющее хищно подбираться в ожидании правильного момента. Оно более вдумчивое, проникающее в каждую клеточку тела, обжигающее, как обжигают уставшие глаза блики, играющие на серебрящихся луной прядях, тесно сплетенных с шипастыми лозами, непрактично длинных для мага, если ему приходится сражаться, но усиливающих его энергетическую чувствительность. Демон усмехается: а он-то хотел скрыть свое присутствие, узнать тайны хозяина этих мест получше, чтобы сразу предложить ему то, в чем он действительно нуждается, от чего не сможет отказаться. Грубое нарушение чужого покоя уж точно не входило в его планы, как и знаменовать свое появление, сладкой болью отозвавшись во чужом теле. Не так сразу.         В уже затянувшемся молчании они изучают друг друга, раскладывают на заклятия, желания и составляющие, выискивая сильные и слабые стороны. Внешность обманчива. Не будь вокруг них этого цветущего великолепия, этого дурмана, демон счел бы своего нового знакомца магом льда, столько в нем неприязненной остроты к пришельцу, осколков разбитых надежд и студеного отторжения. Это таится и в его фигуре, в неизросшейся детской угловатости, для иных надежно спрятанной за королевской статью. Но не для демона, привыкшего зрить в суть вещей и тел, сколько не прячься за тяжелыми бархатными мантиями. И в лице, хранящем на себе как отпечаток сильной воли и тяжелого характера, он видит и следы былых и нынешних переживаний. Пожирающему все на своем пути пламени и жестокий холод, и живительная сила первостихии — враги. Но противоположности, как известно, притягиваются, а контраст лишь усилит их магию.        — Ваше Высочество, — к бесчетному количеству отвешанных поклонов добавляется еще один, легкий и изящный, заученный до идеала, отработанный до автоматизма. Принц напрягается сильнее, смотрит на пришельца с нескрываемым гневом: своего титула он не любит, но сейчас его желание быть чем-то большим, нежели лишним, нежеланным ребенком королевской четы, лишь сыграет на руку. Валтор уважает стремление к власти. Чужое честолюбие приятно будоражит горячую кровь, щедро перемешанную с огнем Великого Дракона. Будь он одним из смертных грехов, обратил бы внимание на этого человека даже не будь у него мира, так удачно спрятанного за завесой и замковыми стенами. — У меня есть предложение. Я могу дать вам возможность получить то, что вы так желаете и чего, несомненно, заслуживаете. Сила сама придет к вам в руки.       — Откуда вам знать, чего я желаю?!        Эта эмоциональная вспышка столь ярка и неожиданна, что Валтор испытывает мимолетное желание отшатнуться, но все же остается на месте и даже не меняет позы. В воздухе ему чудится сверкание магических молний: князь еще слишком молод, слишком подвержен эмоциям, он нуждается в дрессировке, в хорошем наставнике. Просто быть сильным магом мало — нужно уметь владеть своим даром.        — Узнать это было нетрудно. Ваши слуги считают, что знают вас очень хорошо. — В ответ тихое шипенье «да как они смеют!» Демон прячет удовлетворенную улыбку и продолжает, ничуть не щадя чужие душевные раны:        — Они лишь подтвердили мои собственные догадки, Ваше Высочество, не более. Наблюдая за Вами, несложно было догадаться, чего может желать человек в вашем положении, окруженный теми, кто в любой момент готов ударить в спину, променять Вас на юную принцессу, стоит ей найтись. Это лишь вопрос времени, но в моих силах помочь вам изменить собственную судьбу. Вы станете королем Меридиана. Первым, за многие века.        — Какова цена?        Гнев мешается с неуемной жаждой, от которой глаза князя загораются той буйной зеленью, что шумит вокруг них неясным шепотом, отголосками полу-человеческих звуков и мыслей, которая отзываетя в груди горячим предвкушающим трепетом. Он нервно скользит языком по искусанным губам — жжет маленькие ранки. Предвкушение слишком явно видно в каждом его вздохе, в мельчайшем дрожании темных ресниц, в чуть нахмуренных бровях. Демону известно это чувство: невозможно сдержаться, когда желаемое так близко, само идет тебе в руки. Сохранить осторожность почти невозможно, и все же… Опасения оказываются сильнее? Демон усмехается: страх царит внутри этого человека, хотя само его имя требует иного, ауры ужаса, которому невозможно не подчиниться. Но пока что его окружают только глупые слухи, и не ясно, кто кого боится сильнее: народ своего правителя или же правитель своего народа.         — Самая малость. Место, где я мог бы чувствовать себя в безопасности. Сад.        Минутная тишина быстро сменяется возмущенным шелестом, шепотом тысяч одинаковых голосов. Демон морщится, — для его чуткого слуха они звучат как вой гарпий — и забавляется, видя столь же болезненное выражение лица князя. Для него этот гомон сильнее в сотни, тысячи раз и звучит словно изнутри его собственного существа, дрожью отдаваясь в кончиках пальцев, эхом, внутренним голосом звуча в голове, причиняя почти телесные страдания. Наконец шум стихает, сменяясь молчаливым неодобрением, таким, которое чувствуется кожей, почти угрозой — не ясно,  что превратило это многоголосье в тишину, пусть и гнетущую, но куда более милосердную, нежели тонкий перезвон-фальцет. Была ли на то воля хозяина сада или существа, его населяющие, все же способны хоть отчасти чувствовать нечто человеческое, пусть и через своего создателя? «Им он дорог», почти равнодушно отмечает демон, в нетерпении ожидая ответа, «но иначе, чем мать своим детям». С чем можно сравнить такое раболепие? Разве что со священником, поклоняющемуся своей святыне, но — не думать об этом не возможно — лишь если забыть о различии разумов и свести все к бесконечной простоте.        Сад — это совсем немало. Демон не просит его целиком, в свое единоличное владение, он не настолько глуп, чтобы попытаться выжить создателя из его собственного мира — при всей разнице в возрасте, в опыте, в происхождении ему не победить. Ему нужно лишь право находиться здесь, в тишине и покое, среди тяжелого сумрака, не нарушаемого лучами солнца, едва касающегося верхушек деревьев, цветов и мягких, обволакивающих потоков чужой магии. Чувство свободы и защищенности, которое дарит это место, излечивает лучше любых заклинаний и миллионов ненужных слов.        Князь наконец отмирает, возвращаясь к реальности из хитросплетений дум и расчетов, словно выныривает из собственного разума. Воображаемые чаши весов неумолимо клонятся в сторону демона, в сторону желаемой силы и того, что она принесет с собой. Если подходить к предложению рационально — придется чем-то жертвовать, а названная цена, стоит признать, совсем не высока. Во всяком случае, не для того, кто готов был отдать несоизмеримо большее. Фобос хмурится в нерешительности, закусывает губу — он никогда не бывают уверен до конца — но все же склоняет голову в согласии. Тяжелые косы падают на плечи, их тут же заботливо обвивает тугая лоза, возвращая на прежнее место. Приятная иллюзия порядка.        Валтор не из тех демонов, которые требуют кровавой росписи в знак заключения договора, ему не нужно даже поцелуя — хотя он, право, не отказался бы впиться в эти чуть розоватые губы. Ему нужно даже не это нерешительное согласие, хватит одного только искреннего желания заполучить предложенное, уверенности, что это действительно необходимо. Договор уже заключен, осталось лишь исполнить свою часть, а там… Будь, что будет. Теперь у него есть путь отступления. И пусть он всегда умел добиваться желаемого, врожденная расчетливость не даст жить спокойно, если он не будет уверен в том, что спасется в случае провала.        Принц вздрагивает скорее от неожиданности, чем от страха, когда демон оказывается недопустимо близко, в одно мгновение стерев весь воздух, все пространство между ними, а чужая ладонь ложится на живот, вызывая сонмы неприятных мурашек. Он не любит прикосновений, не терпит их, но сейчас заставляет себя смириться, а голос недовольства внутри — утихнуть. Сущая глупость отступать теперь, но в голову так и лезут пустые, ненужные мысли, от них не избавиться, не отрешиться. Что если все это не больше, чем наглая ложь? Фарс, красивые слова, произнесенные с единственной целью: усыпить его бдительность, принудить довериться. Он немало рискует доверившись тому, кого видит впервые, кто, находясь столь близко и не встречая никакого сопротивления, может сотворить с ним, что вздумается. Кроме них здесь никого нет. Ни стражи, ни верного змея-оборотня, на которого он привык полагаться как на себя самого, одни шептуны, но что они смогут?        — Будет больно, очень больно. Вы уверены? — в голосе демона слышатся нотки сожаления, но чему он огорчается понять трудно. Желает ли чужой боли или напротив, предпочел бы обойтись без нее?        — Отчего больно? - прохладная ладонь сжимает запястье Валтора. Несильно, но достаточно, чтобы демонпонял предостережение.       - Боль - это тоже плата, Ваше Высочество, а за магию всегда приходится платить.       Хозяин сада выдыхает раздраженно, но не отвечает и убирает руку, даже не огрызается в привычной для себя манере. Расслабляется. Заставляет себя понять: он слишком много думает о том, чего уже не в силах изменить, извечная нервозность не позволяет насладиться предвкушением. Пора бы уже прекратить выматывать самого себя. Если даже этот миг — последний миг его жизни, тем преступнее тратить его на переживания.        — Уверен.       Боль появляется не сразу, разгорается постепенно, кажется, из крохотной точки меж тесно сведенных бедер. Фобос замечает ее лишь тогда, когда она переходит грань неясного дискомфорта, вгрызаясь в нежное, не привыкшее к такому тело, сковывая боязнь шевельнуться. Ноги быстро перестают держать, и князь, поддерживаемый осторожными руками своего невольного мучителя, опускается на изумрудную траву, руками касаясь ее шелковистой мягкости и находя странное успокоение в прохладе капель росы. Ему неведомо, что порождает эту муку и какие изменения принесет она за собой, как неведома и магия, способная творить нечто столь значительное со слабым человеческим телом. Он может лишь ждать конца, кусая губы в желании смолчать и не уронить царственного достоинства перед незнакомцем, сдерживаясь от того, чтобы не сжать чужую руку.        Демон укладывает его в мягкую траву, нависает сверху, с вниманием вглядываясь в чужое лицо, сейчас искаженное и побледневшее от боли, но — парадоксально — гораздо более открытое, нежели в минуты спокойствия. Чужая мука неожиданно приятна, но вовсе не тем, что причиняет страдания живому, заставляя корчиться и стонать сквозь стиснутые зубы.  В подобном Валтор не находит удовольствия. Но ему нравится видеть, как этот человек лишается привычного ему покрова надменной отстраненности, как дрожат темные ресницы, когда он жмурится, пережидая особенно острый приступ боли, как постепенно отпускает себя, срываясь на прерывистые вздохи в попытках вдохнуть побольше воздуха, словно это может помочь. Губы алеют и немного кровят от постоянных покусываний и, если не знать причин, можно подумать, что подобное нетерпение вызвано любовным томлением.  В конце концов, Его Высочество еще так молоды.        Когда маг наконец затихает, утомленный пережитыми муками и борьбой с беспощадной болью, демон склоняется ближе к нему, прислушивается к чужому дыханию, все еще нервному и тяжелому, но уже не столь загнанному. Принц не размыкает глаз и кажется почти впавшим в забытие, своей бледностью и недвижимостью напоминая усопшего от некоего страшного ранения. Алым пятном на поблекшим лице горят истерзанные губы, и демон склоняется к ним, раздвоенным языком слизывая подсохшие капельки крови, где-то на грани сознания замечая скользящие по прохладной траве проворные лозы. Стоящий в воздухе густой запах крови лишь усиливает ощущение конца. Волшебный аромат дразнит этих созданий, как дразнит их осознание, что живительная влага принадлежит никому иному как их господину, как дразнит возможность впитать ее в себя и стать немного ближе к нему. Но смятение сильнее. Их  немощный разум не способен осознать важности произошедшего с их господином, масштабов той силы, что уже чувствуется в воздухе, как чувствуется приближение грозы.        Демон не позволяет побегам коснуться их отдыхающего в расслабленности хозяина, обвиться вокруг него, ревниво присваивая и впитывая его магию. Пламя, покорно взвившееся в ладонях злыми искрами, отпугивает их и обжигает тех, что пошустрей. Гладкие серебристые косы демон высвобождает из плена вручную. Колет пальцы об острые шипы, кропотливо выплетая их из сети светлых нитей, руша многолетнюю связь меж создателем и его созданиями. Он опасается причинить боль, укладывает высвобожденные косы на траву, бережно расправляя. Создания лишь шипят, бессильные что-либо изменить, но он не обращает на это внимания. Довольно. Скоро в них не будет надобности, они станут лишь украшением этого места. Да, они разделили со своим хозяином боль, помогли пережить эти долгие несколько минут,  а до этого — годы одиночества. Но разделить с его высочеством удовольствие, рассеивая его на тысячи маленьких частиц, безжалостно умаляя и делая незначительным, демон не позволит. Паразиты.        Прикосновения к себе, если маг их и чувствует, он оставляет без внимания. Тогда демон окончательно смелеет, уверенный в своем праве, принимается расстегивать просторную мантию, медленно, в любой момент готовый остановиться, но совсем не желающий этого. Под тяжелой бархатной тканью оказывается нижняя мантия, тонкая, почти просвечивающая — видны и контуры татуировок, и темнеющие следы родинок. Аромат крови становится гуще и тяжелее, металлическми искрам послевкусия оседая на языке. В груди сладко тянет. Все внутри становится тяжелым и душным от желания. Демон позволяет низкому утробному рыку вырваться наружу, горячему дыханию — опалить нежную шею, пока руки быстро и настойчиво освобождают Его Высочество от брюк. Сжимают обнажившиеся бедра, нарушая гармонию кровавых разводов на светлой коже. Принц впервые нарушает тишину, тихо, потревоженно выдыхает, чувствуя легкое прикосновение к мягкой пока плоти, а затем — чуть ниже, проникая глубже, лаская горячее и податливое. Лишь теперь к нему приходит осознание того, что именно произошло с его телом. В зеленых глазах на мгновение мелькает паника, но Фобос быстро прячет взгляд за темными ресницами, предпочитая переживать потрясение внутри себя.        Демон несколько секунд с интересом наблюдает за тем, как сменяются эмоции на его лице, проходя путь от лихорадочных попыток найти ответы на вопросы, которых вдруг стало слишком много, да относительного спокойствия, к которому князь принуждает себя с явным трудом. Валтор не сомневается, что ответы будут найдены, и довольно скоро. Не так уж трудно осознать эти простые истины даже будучи человеком, особенно человеком, приобщенным к колдовству. Все же магия — сила своевольная, к тому же не слишком привередливая, с ней нетрудно договориться, если знать, что предложить. С ней можно торговаться. И не удержишь ее разговорами о традициях, о наследнице, если она вдруг решит, что тело старшего принца, пусть и в гораздо большей степени мужское, чем женское, но уже созревшее и готовое ее принять, послужит куда лучшим сосудом, нежели тело юной принцессы.        Демон тихо, не обидно смеется, целуя любовника в висок и повторяет свое движение, но сильнее, настойчивее, почти вырывая новый вздох — сдаваться вот так просто стыдно, но как же хочется… Низ живота сладко тянет. Князь сводит бедра, но рука, хозяйничающая у него меж ног, и не думает останавливаться.       — Кто-то слишком засиделся за книгами?         Фобос пытается приподняться. Если не оттолкнуть, то хотя бы не лежать безвольно, пока его касаются так нагло и вместе с тем так волнующе. Валтор смотрит ему в глаза. Взгляд хмельной и жадный, такой, что внутри у князя все трепещет. Демон его не держит. Можно отстраниться, накинуть на плечи мантию и сделать вид, что всего этого не было. Но остаться одному Фобосу сейчас совсем не хочется. Это, пожалуй, первое, в чем он уверен за всю свою не слишком долгую жизнь.        Поцелуй выходит смолисто-сладким и немного неловким. У Фобоса в этом не много опыта, а его любовник слишком порывист, чтобы хоть на время уступить. Он кусает мягкие губы, ласкает языком податливый рот, требуя отклика, но князь только и может, что смотреть на него, упрямого в своем желании получать, совершенно оглушенный подобным напором. Валтор отстраняется, усмехаясь чужой беспомощности, роняет Фобоса обратно на остывший бархат мантии, оставляя наблюдать, как сам избавляется от плаща и рубашки.  Князь смотрит взволнованно. Иногда он бывает таким наивным.        Валтор не спешит действовать дальше. Все ждет, когда Фобос прикоснется к нему, огладит прохладной ладонью рельефные мышцы живота, коснётся тёмной подросли, уходящей под пряжкой ремня. Но князь так и не поднимает ладонь. А ведь хочет.        Демон мог бы с головой окунуть его в жадное, пожирающие вожделение, но щадит чужую невинность, уверенный, что время на это еще будет. Пока важно иное.        Быть молчаливым исполнителем Валтор не привык, ему хочется отклика, ответного огня, почувствовать себя желанным. Сколько бы веков ему не было, это ощущение остается все таким же приятным как в первый раз. Он возвращается к неспешным ласкам, к скольжению пальцев внутри горячего лона. Фобос жмурится, вздыхает, нетерпеливая дрожь зарождается внизу его живота. Вскоре он уже лежит на спине, согнув колени и закинув ноги на плечи Валтора, пока тот мягко дразнится, скользя возбужденным членом по набухшим складочкам, словно уговаривая поддаться, позволить себе почувствовать удовольствие. И принц поддается, пусть и несколько опасливо, обхватывает за шею, прижимается ближе. Он возбужденный и мокрый, ему хочется закончить эту долгую прелюдию и перейти к делу не меньше, чем его любовнику, и только ненавистный страх не позволяет в полной мере отдаться происходящему.        Первое проникновение, первая боль, тупая и слабая, немного крови, которую, впрочем, совсем не видно на фоне подсохших разводов. Удовольствие, следующее за ней, яркое и всепоглощающее. Принц отдается ему, наконец позабыв свои тревоги.        Уже после, когда они лежат рядом, уставшие и расслабленные, Валтор касается влажных серебристых прядей, поглаживает чуть алеющую скулу — принц не слишком щедр на эмоции. На губах демона цветет беззаботная улыбка.        — Кто теперь самый прекрасный цветок в этом саду?        Фобос лениво приоткрывает, смотрит несколько мгновений, словно пытаясь вспомнить, кто он и что здесь делает, и выдает короткое и емкое:       — Льстец.        «Как и любой демон» — думают они оба, но мысль так и остается всего мыслью. Демон целует любовника в лоб, словно благословляя — видно, на долгое царствие — и исчезает без единого звука, словно его никогда и не было. Фобос почти готов в это поверить.        Лишь теперь князь осознает, что так и не узнал его имени. И не то чтобы ему очень интересно.