Что-то хорошее

Эрвин умер, отказавшись от своей мечты. Леви даже попросил его об этом, хотя у него самого никогда не было такого. Как он посмел? Единственное, что у него было — глубокая, грызущая внутри темнота, которая разговаривала с ним: «Я — твоё топливо. Продолжай убивать их, продолжай мстить, продолжай превращать себя в ничто, ты ведь всего лишь оружие». Это был не сон. Это не была жизнь. Смерть-темнота продолжала толкать его вперёд, что у него довольно неплохо получалось. Это, и уборка. Но иногда, когда ему удавалось хоть немного поспать, он видел её, стоявшей в огромной, бесконечной реке, которую Армин называл морем. Не было ни красного шарфа, ни вообще чего-либо красного. Ничто не напоминало ему об этом жестоком, жестоком мире, где пролитие невинной крови было таким же обычным делом, как дыхание. Только она. Иногда, просто иногда… Он думал, что если она… Что если она — его мечта… Его что-то хорошее. Его море. Микаса была ею, и даже чем-то большим.

***

Леви сидел на ступеньках крыльца дома, чудом уцелевшего по воле матери-природы после атаки камнями, которую устроил обезьяна-титан. Они не нашли тел внутри дома, поэтому все решили, что его старые владельцы выжили и сейчас были где-то внутри стен. За один день было столько потерь, что было трудно такое предполагать. В отличии от капитана, все выжившие спали, готовясь к правде, которую им завтра предстоит узнать. Он почувствовал её присутствие ещё до того, как она подошла достаточно близко. Микаса стеснялась, и это было забавно. Через мгновение она вышла из тени и лёгким движением накрыла его одеялом. Это что, белый флаг? — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Леви, никак не отреагировав на одеяло. — Я хотела извиниться за своё поведение… Мне не следовало делать этого и… Да, это точно был белый флаг. — Не надо. Я видел, что ты хотела сделать… Будь я на твоём месте, я бы не стал этого делать. У неё заняло целую минуту, чтобы усесться и обнять себя, защищая от холодного ветра. Луна светила достаточно ярко, чтобы осветить великолепное лицо Микасы. — Но вы были. — Нет, не совсем так. У меня так было много раз, но в этот всё было по-другому. — Вы спасли Армина, вместо… — Почему ты так думаешь? Потому что он жив, и Эрвин мёртв? Я спас Эрвина. Я выбрал то, что было лучше для него. Я почувствовал некое облегчение, увидев, что так будет лучше. Всегда лучше бороться за тех, кто жив, а не за того, кого уже давно нет. Микаса молчала, рассматривая пейзаж города-призрака. Стена была запечатана. На холме лежала куча трупов. Леви смотрел на девушку, уверенный в том, что она думает о том же, о чём и он: «Победа не должна называться победой, если в ней лишь одна печаль. Насколько это эгоистично думать о том, чтобы вернуть умерших, забывая о свободе?». Когда-то он жил, не зная, что такое свобода, но продолжая жаждить её. Он находился рядом с теми, о ком заботился, с теми, у которых были лица, чувства и мнения. Они не были просто размытыми призраками, ради которых он жертвовал собой. Однажды Леви признал, что был эгоистом и ему не было стыдно. Когда-то он пользовался своей силой только в своё благо и не был таким несчастным, как сейчас. Так ли это? Или, может быть, он пытался пожалеть себя, виня во всём свою дерьмовую, гнилую жизнь. Чёрт, он и вправду тот ещё неудачник. Но Леви мог продолжать притворяться, что у него есть цель. Он мог продолжать быть оружием. А для тех, кто был не просто размытой картиной… Капитан мог продолжать бороться за сердца, которые давно перестали биться. «Пусть у неё будет что-то хорошое и живое, за что можно бороться», — думал он, когда Микаса кричала в отчаянии, предпринимая последнюю попытку, чтобы спасти Армина. «Пусть она хоть на секунду отдохнёт от этих бесчисленных потерь и смертей». — Почему, капитан? Её голос звучал хриплым. Заметила ли она это? Неужели только его беспокоит её голос? — Что «почему»? — Вы всегда выбираете то, что лучше для других, но никогда не выбираете для себя? Какая же она умная, раз уж способна замечать такие вещи. Он повернул голову и посмотрел на неё, на её красивое, спокойное лицо. Ранее в этот же день её сердце разлетелось на тысячи осколков, которые смогла удержать только Ханджи. «Это я заставил её плакать», — повторял Леви про себя. Он хочет остановиться думать об этом, поэтому сосредоточился на ней. Здесь и сейчас. Его немного отвлекало то, какие длинные у неё ресницы. Они почти касались её век. Микаса смотрела на него, не моргая, и Леви задался вопросом о том, когда в последний раз у него была возможность смотреть на неё так, не чувствуя себя проклятым подонком? Когда в последний раз у него была причина восхищаться ею? — Не всё, что я хочу — хорошие вещи или лучшие, Микаса. Она задумалась. Леви заметил, как в какой-то момент она вздрогнула. Он предложил ей часть одеяла, которое Аккерман сама и принесла. Микаса пододвинулась ближе, позволяя ему обнять себя. От Микасы пахло чистотой, её волосы всё ещё были влажными, и она замёрзла. Леви не нравится, что она такая холодная. — Скажите мне, — прошептала она, положив голову на его плечо. — Чего вы хотите? Он промолчал. Но если бы у него хватило мужества, он бы сказал: «Вот это. Это именно то, чего я хочу, только если рядом будешь ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Микаса придвинулась ближе, и её дыхание ударилось в шею Леви. Находясь так близко, он понял, что преодолел какой-то невидимый барьер. Он повернул голову, чтобы посмотреть на её лицо, и ему показалось, что его губы почти касаются её нежной кожи. Её глаза скучающе смотрели на него, блестя из-за подступивших слёз. Почему? Его тело зажглось, и Микаса была зажигалкой. Леви коснулся её лба своим, всё ещё глядя на её лицо. — Не плачь, — пробормотал он, потому что не знал, что ещё сказать. Леви всегда был полным отстоем в подбирании слов. Но он осмелился вытереть слезу, скатившуюся по её щеке своими окровавленными руками несмотря, что он мыл их сегодня бесчисленное количество раз. «Микаса тоже вся в крови. Она сделала много ужасных вещей, как и ты. И всё же она сейчас здесь, сидит рядом с тобой, и единственное, о чём ты можешь думать — это о том, как сильно покраснели её щёки, и как близко её лицо к твоему, как она плачет… А ты даже не знаешь, что, чёрт возьми, делать… Только если…» Девушка прикрыла глаза, когда он прикоснулся к ней, и испустила дрожащий вздох. — Что плохого в том, чтобы чего-то хотеть? — её слова были тихими, как город, окутанный тьмой. — Разве нам уже не хватит этих ужасов? Разве тебе не надоело видеть, как они все умирают, не сказав им, что ты чувствуешь? Микаса открыла глаза, приблизившись к его лицу ещё ближе так, что их носы теперь соприкасались. Леви покачал головой, и это было единственное, на что он способен. Теперь капитан не мог оторваться от неё, от её тёплого дыхания, от её глаз, от её синяков под глазами, которые выражали такое же отчаяние, как и его. Он подчинился её молчаливой мольбе и вместо того, чтобы отодвинуться, Леви опустил руку на её щёку и погладил большим пальцем. Когда они поцеловались, это было легко, почти робко. Для них обоих это было незнакомое положение, незнакомое чувство, но не обязательно плохое. Это было волшебно, это был сон. Они даже не подозревали, что у них есть что-то общее. Их губы продолжали танцевать вместе. Когда он поймал её нижнюю губу своими, Микаса издала звук наслаждения, и ещё немного наклонилась к нему, позволяя обнять себя и раствориться. Когда её дикое сердцебиение передалось ему, это было словно лекарство, о котором капитан до сего момента не знал. Они отстранились друг от друга, тяжело дыша и глядя на друг друга. Их снова притянуло, и Микаса позволила его губам спуститься ниже. Леви прильнул к её шее, целуя, кусая, рисуя узоры чистой преданности своим языком. Её кожа была алмазом, который не должен был быть тронутым его грешными губами, но именно эти губы заставили её воткнуться ногтями в его спину, а зубы, царапающие кожу, выгнуться дугой. Руки Леви легли на её ноги. Она исследовала его губы, её язык переплетался с его с головокружительным нетерпением, прося большего. Леви поднял её и посадил на своё колено. Своими пальцами, Аккерман зачёсывала назад его волосы, выдыхая имя капитана в его губы и… — Микаса? Армин. Микаса подпрыгнула. Леви быстро посадил её обратно на ступеньки, завернул в одеяло, на удивление, не дрожащими руками и отошёл на несколько метров в темноту. — Д-да? — Ты в порядке? Я проснулся и не нашёл тебя. — Да, я… Леви повернул голову и взглянул на Армина, стоявшего на крыльце со свечой на голове, обернувшись одеялом. Он выглядил таким же усталым, каким был на самом деле. — Она уже собиралась возвращаться, — сказал капитан, выходя из темноты. — Тебе тоже следует вернуться. — Д-да, капитан! Армин быстро развернулся и зашёл внутрь, не взглянув на них снова. Леви и Микаса снова остались одни и молчали. Воздух казался разрежённым, как будто он мог вот-вот сломаться, если один из них заговорит. — Мне пора, — она заговорила первой. Леви не произнёс ни слова, когда она встала, ни когда вручила ему белый-флаг-одеяло, ни когда развернулась. — Микаса. Девушка замерла. Он не может продолжать лгать самому себе. Он не может лишить себя своей мечты, которая стояла всего в нескольких метрах от него. Он потерял так много людей, но не мог перестать желать эту женщину. Леви мог побыть эгоистом. Один раз, только один. Он мог выпить её всю и не думать о завтрашнем дне. Бороться за сердце, которое всё ещё бьётся. — Останься ещё ненадолго.