.
13 августа 2020 г., 10:56
Зима распространялась по Японии, отчего становилось невероятно приятно. Смотреть на падающие вниз снежинки, которые с такой обречённостью уничтожают сами себя, падая на одежду прохожих или на землю, оставляя после себя сугробы или снежные дороги. Как из их множества делают комки и бросаются друг в друга, или лепят шары. Они устали, по ним это действительно видно.
Русский молчаливо смотртит в пропасть зимней ночи, изредка делая глотки чая. Выдыхая через нос и закрывая уставшие глаза, Фёдор оставляет кружку и слезает с подоконника, потом же хватается двумя тонкими пальцами и обводя ими ручку предмета, из которого он всего пару мгновений назад пил горячий напиток. Промыв её под струёй холодной воды, Достоевский оставляет её на столешнице и покидает кухню.
Вроде ничего не предвещало беды, тихий вечер распространялся по городу, в квартире было тепло и тихо, ведь вести беседу с самим собой вслух было бы слишком глупо и странно, да и это не по части Фёдора. Ловко выключив за собой свет на кухне, он медленно подошёл в книжному шкафу, потянувшись к любимой философии. Тяжело выдохнув, он прикусил нижнюю губу и привстал на носки.
— Глупость. Зачем же я оставил эту книгу на высокой полке? — тихо задал он себе риторический вопрос и кое как достав литературу, он победоносно улыбнулся и направился в спальню, дабы прочитать пару страниц перед сном.
Как только он поудобнее устроился в двухместной кровати и открыл книгу на нужной странице, в входную дверь резко постучались, к тому же совершенно не деликатно и не тихо, а очень даже громко, будто пытаясь перевести всё внимание именно на дверь.
Фёдор вопросительно вскинул бровь и отложил книгу, положив её на прикроватную тумбочку, на которой была включена лампа, под свет которой попадала тёмная обложка любимой книги. Освободив себя от тёплого одеяла, Достоевский уже хотел подойти к двери и узнать, кому же он понадобился в поздний час, но резко услышал до боли знакомый голос, который растягивал его прозвище.
— До-о-о-с-ку-у-у-н! — послышалось за дверью. Фёдор плюнул через левое плечо и с некой раздражённостью вернулся в кровать. Сделав глубокий вдох через нос, он взял книгу в свои руки и попытался отвлечься от назойливого и продолжительного гула, но он прекрасно понимал, что человек за дверью так просто не сдастся, да и к тому же было заметно, что в его голосе есть ноты пьяности.
— Дос-ку-у-у-н! Открой! Неужели ты не скучал по мне?! — резкий звук падения, заставляет Фёдора поднять свои глаза и устремить в сторону двери. Он прекрасно понимал, что если он не откликнится ему, соседи будут с этим что-то делать и вызывать полицию. Стиснув зубы, фиолетовоглазый вновь пытается закрыть глаза на это и погрузиться в книгу, но из-за продолжительного и знакомого голоса он не мог даже вникнуться в строчки. Его отвлекал этот тошнотворный голос!
— Господи, за что мне это, — тихо выдыхает Достоевский, пытаясь успокоить себя, снизить пыл и раздражительность. Гоголь был не из тех, кто так просто отстранится от своей цели, поэтому он, мать твою, полчаса пытался достучаться до руководителя организации, в которой он принимал участие. Соседи уже явно были недовольны этими громкими криками от беловолосого, а Фёдор не хотел проблем на свою голову, поэтому на этот раз он решил уступить своей безопасности и подошёл к двери.
— Дос-кун! Неужели ты оставишь меня вот так! Я же так соскучился по тебе-е-е! — как же противно тянет он буквы. Это немного выводит из себя, но Федя не из тех, кто будет на прямую показывать свои эмоции.
Молчаливо открыв дверь, он одарил Николая привычным взглядом, что выражал абсолютный пофигизм, отчего Гоголь немного опешил, но не растерялся и упал на Достоевского, обняв его за плечи.
— Мой дорогой Феденька-а-а! Ты не оставил меня там, хотя я стоял под твоей дверью сорок с лишним мину-у-ут! — протяжно выпалил Гоголь, но это высказывание действительно смутило Фёдора, ведь в пьяном состоянии он никогда не обращает внимание на время.
Поставив левую ногу назад, Фёдор попытался сдержать равновесие и не упасть вместе с Гоголем на пол. Он прикусил нижнюю губу и придержал довольно тяжёлое тело эспера.
— И вот зачем ты в таком состоянии пришёл ко мне, на зимнюю ночь глядя? — тихо задал вопрос обладатель необычных глаз, пытаясь немного оттолкнуть от себя Колю.
— А ты что, волнуешься за меня? — прищурившись и улыбнувшись спросил Гоголь, с характерным для него акцентом.
— Ничуть. Просто мне интересно, зачем я тебе понадобился, когда я с тобой уже расставили все точки.
Резко прижав эспера к стене за запястья, Гоголь сбросил фальшивую улыбку с своего лица и поднял уставший взгляд на глаза Фёдора. Всё было как и ожидал Достоевский. Гоголь подстроил свой якобы пьяный вид, — потому что я не хочу никаких точек, — с серьёзностью прошептал он, сильнее прижимая бледные руки к такой же бледной стене.
Неожиданно соприкоснувшись с твёрдой поверхностью, Фёдор поднял вопросительный взгляд на Николая, — не понимаю, о чём ты, — с небольшим удивлением в голосе сказал русский.
— Даже сейчас пытаешься сделать вид, что всё забыл, — опустив глаза, но не отпуская тонкие запястья прошептал обладатель длинной косы, смиряясь с тёплой тишиной. Фёдор звучно сглотнул и сжал ладони в слабые кулаки, — ты что, боишься меня?
Фёдор слабо кивнул и спрятал свой взгляд. Гоголь тихо усмехнулся и немного ослабил хватку.
— Надо же. Меня боится сам Фёдор Достоевский. Кошмар всех эсперов, — с ухмылкой прошептал Николай, поднимая свои глаза на лицо русского. Отпустив одну руку Достоевского, он подхватил его подбородок двумя пальцами и заставил посмотреть на себя, — неужели ты не скучаешь по тем дням?
Эспер одарил его привычным молчанием, послушно посмотря в глаза длинноволосого. Он хотел одного, чтобы он просто ушёл подальше, ведь даже такого холодного человека, как Фёдор может задевать что-либо. Гоголь был одним из тех, кто мог задеть его за больное, поэтому он был так не рад видеть его сейчас. Да что уж там, любой человек не будет рад видеть своего бывшего возлюбленного ночью, в своей же квартире.
— Почему же ты молчишь, дорогой? Я как городской сумасшедший разговариваю с куклой? Разве ты кукла? Да, ты кукла. Точно! Так вот, что ты скрывал все эти года! Чего же ты молчал, Федь? Ты разве не доверяешь мне? Ах, точно, ты же никому не доверяешь, как же ты живё-..
— Можешь, пожалуйста, уйти? — резко перебивает его Фёдор, свободной рукой тихонько отталкивая его.
— Так ты не рад мне? — с печалью в глазах промямлил клоун, взяв Фёдора за руку, что была свободна, — может ты хотя бы на одну ночь откажешься от своих моральных принципов и признаешься мне? Я же всё прекрасно вижу, милый. — Гоголь поцеловал Достоевского в тыльную сторону ладони и слабо улыбнулся.
Фёдор чувствовал, как его сознание потихоньку заводят в туман. Гоголь прекрасно знал, как поддеть душу эспера и извиваться ею как хочется. Он мог слабо сжать её, причиняя приятную боль, мог проглаживать кончиками пальцев, даря немного нежности, мог сломать, но он никогда не делал такого и даже не думал причинять ему неумолимую боль. Смотря назад он понимал, что они прошли вместе слишком много и он понимал, что он чувствует боль, когда больно Фёдору. Была ли это любовь? Нет. Была ли это привязанность? Да.
Губы резко соприкасаются друг со другом. Желанное тепло, которого не хватало всё это время. Так хотелось забрать его себе навсегда, чтобы до конца дней оно было в душе. Вся инициатива была на Гоголе. Фёдор просто ничего не делал, а лишь чувствовал как когда-то дорогие губы целуют его. Он сжал руки в кулаки и поддался соблазну и ответил на поцелуй, закрыв глаза.
По спине прошлись мурашки, желанное тёплое чувство разлилось по всему телу, засев в грудной клетке. Молча подхватывая фиолетовоглазого, Гоголь отстраняется от губ и делает пару глубоких вдохов и тяжёлых выдохов, вновь прикасаясь к чужим губам и будто бы вытягивая из них всё, что ему так было нужно за эти года.
Поскольку руки были свободны, они обвили шею обладателя разных глаз и слабо прижали его к себе. Целоваться с Фёдором воистину прекрасно. Сладость остаётся во рту ещё надолго. Хочется вновь и вновь касаться желанных губ, прося ещё больше тепла и сладкого привкуса.
Они оба понимали, чего они хотят, поэтому спустя пару минут, Гоголь опустил Достоевского.
— На этот раз взяла твоя, мне не следует быть таким рассеянным.
— А ты думал, что я приду в любой момент? Ох, нет. Это не так работает.
— Всё, не начинай. Где сейчас будем?
— На столе? Нет, это будет слишком неудобно, может бы-..
— На столе, — твёрдо сказал Фёдор, потихоньку отходя к мебели и снимая с себя лишнюю одежду и смотря на Гоголя.
— М-мм, даже неожиданно, — усмехнувшись, Гоголь подхватил Достоевского под бёдрами и посадил на сам стол, чуть надвиснув сверху.
— Предлагаю всё сделать быстро. Пользуйся моментом, пожалуйста, силой ты меня в любом случае не сможешь взять, — тяжело выдохнув, Фёдор невозмутимо начал снимать ненужную одежду с тела бывшего возлюбленного, — лишь секс, не больше.
— Лишь секс, не больше, — с бесячей улыбкой передразнил его Коля, чуть прищурив глаза.
— Слушай, я могу тебя сейчас выставить, если ты будешь делать вот такие выкрутасы, — твёрдо сказал эспер, смотря в глаза Гоголя.
— Бе-бе-бе. Ладно, понял, — выдохнув, Николай помог Фёдору избавиться от одежды, от чего получил лёгкий удар по рукам.
— Я сам в состоянии снять одежду с тебя, — холодно переняв свой взгляд с одежды на томные глаза Гоголя, Достоевский откинул его рубашку подальше.
— Ой-ой, меня напугать решил? — склоняясь над эспером саркастично выдал клоун, скользя ладонью по животу партнёра, перед этим оттянув домашнюю футболку, — как же давно я тебя таким не видел...
— Что я тебе сказал насчёт выкрутасов?
— Чтобы их не было.
— Ну, так?
— А ты разве до сих пор не привык, что я иду против всяких законов? Они созданы для полных идиотов!
— А ты кто?
Резко стянув футболку с Фёдора и откинув её чуть ли не в соседнюю комнату, он прижал эспера к столу за плечи, склонившись над ним, — Я Николай Гоголь, — холодно и грубо прошептал он, смотря в бездонные фиолетовые глаза.
***
— Ты точно готов? Точно? Прям точно-точно? А насколько точно по шкале от одного до десяти? Может не готов? Или готов? Готов, не готов? Так да или нет? Да или нет? Да или нет? — дразнил его Гоголь. Эта часть была неотъемлемой в их совместных ночах. Будто бы ему жизненно необходимо помучить Фёдора, выводя его из себя.
— Господи... Да, я готов. Можешь, пожалуйста, начать и не ставить меня в такое неловкое положение? — раздражённо прикрыв глаза выдыхает Достоевский.
— Ой, ладно тебе! Будто бы эта пытка самая сложная. Было и хуже, это ещё цветочки.
— Можешь замолчать и уже сделать то, что ты хотел?
Гоголь выдохнул с театральной тяжестью и немного напрягся, закусывая нижнюю губу и чуть приподнимая ноги Фёдора выше. Он слабо краснеет и медленно входит в узкое тельце, растягивая его с каждым вошедшим сантиметром. Странная прихоть Гоголя медленно и сладкого зайти, а потом резко выйти из-за некой боли. Член быстро выскользнул, а глаза недовольно поднялись на эспера, — у-у-ф.. Ты мог бы и подготовиться!
— Завали.. Ах! Пасть.. — с алыми щеками прошептал Достоевский и закидывает голову назад, растворяясь в тихом стоне, — ты вообще мог бы меня растянуть для начала!
— Я надеялся на тебя, а ты разбил все мои мечты о скалы! — приставив тыльную сторону ладони ко лбу выдохнул Гоголь, гордо подняв нос.
— Не выделывайся, а просто сделай хотя бы маленькую подготовку!
— Господи, ладно! Я так понимаю, смазки у тебя нет?
— Откуда, прости? Я вообще думал, что ты сам взял.
— Тьфу ты! Придётся по старинке. Никакого разнообразия.. — недовольно выдохнув, Гоголь смочил указательный и средний пальцы своей слюной и, слабо сжав одну из ягодиц парня, молча ввёл один палец в него, отчего тот прикрыл рот рукой и шумно выдохнул, поудобнее устроившись под ним, на что Гоголь не обратил внимание. Для него главное, чтобы партнёру было комфортно, поэтому на лёгкое поёживание он просто закрывал глаза и продолжал делать своё дело. Заходя пальцем почти полностью, тот немного подвигал им внутри, пощекоча стенку, отчего сам улыбнулся, постепенно вводя второй. Знаменитые ножницы.
Он тихонько раздвинул два пальца и прикусил нижнюю губу, немного сбито дыша и пытаясь растянуть это удовольствие чуть побольше. Расстягивать это тело было воистину тяжело, но кое как справившись с этой задачей, он улыбнулся и оставил лёгкий поцелуй на виске Фёдора, — молодец.
***
— О мои прекрасные боги.. Как же это невыносимо и прекрасно! — комментирует Гоголь свои действия, при этом издавая тихие стоны и сжимая щиколотки Фёдора в своих руках, отчего пассии становится не особо приятно. Фиолетовоглазый недовольно брыкается, внутренне проклиная Гоголя, но он прекрасно понимал, что он пустил его не просто так. Это нельзя считать ошибкой или чем-то подобным. Если бы это был, допустим Гончаров, он бы не пустил его, а лишь отправил обратно. Он бы нашёл выход со всеми, но не с Гоголем. Его невозможно надурить, он сам надурит кого угодно. Даже Фёдора. Глава организации понимал, что белокурый особенный. Что он в его глазах стал чем-то большим, чем клоун, чем бездомный. Всё-таки это не могло быть случайностью. Шлепки кожа о кожу, влажность в воздухе и стекающий пот с тела перемешиваются со стонами. Стоны Фёдора – это что-то невыносимо прекрасное. Дьявольская похоть и пошлость смешивается с ангельким голоском. Чёрт возьми, да он везде прекрасен. Постепенно разрабатывая его, становилось не так больно, как в начале. Раскиданные вещи, пошлые звуки и стоны смешиваются в единую симущающе-похотливую ауру. Тихое рычание со стороны виновника торжества и громкий голос пассии смешались в едино. Это не любовь. Это привязанность. Это не любовь. Это привязанность.***
Невыносимо. Фёдор кончает себе на живот уже раз второй, а после второго второго выброса спермы изливается и Гоголь, наполнив комнату сладким стоном, — Дос-кун... — Только секс, ничего больше. Понял меня? — аккуратно садясь на столе, Фёдор поднял глаза на Гоголя. — Да понял я, не глухой! — Фыркнул тот, закатив глаза, — кстати, Федь. Там темно очень, можно я у тебя до утра останусь? — Диван сам знаешь где, душ тоже. Сначала ты, потом я. Полотенца тоже знаешь где лежат, твою футболку я давно сжёг, но остались штаны. Вперёд и с песней, — выдохнул фиолетововолосый и слез со стола, собирая вещи с пола, — и куда ты закинул футболку? — Поищи в спальне. — Не хило. *** Утро встретило людей холодом, но всё равно в тёплой постели было так хорошо. Не хотелось вылазить из под одеяла и высовываться в мир. Просто хотелось лежать в своей кровати вечно и никуда не идти. Лежать и лежать, так до самого конца. Недовольно промычав и открыв глаза, перед ними оказался белый потолок. Тело ужасно болело, голова гудела, а мозг просто не понимал что происходит. Неприятный писк будильника заставлял перевернулся на правый бок и подтянуться к нему. Это было странным, ведь в памяти Достоевского не было того, что он заводил будильник на десять часов утра. Как только рука потянулась к часам, эспер краем глаза увидел некую записку, край которой был прижат этими же часами. Вопросительно посмотрев на неё, тонкие пальцы взяли бумагу и развернули её. Увидев текст, на лице застыло удивление, а внутри всё будто бы сжалось. «Прости, что я потревожил тебя. Всё ещё твой навек Гоголь.»
