молчи

кулаки кондратия под столом сжались до боли, до маленьких иголочек раздражения и непонимания, пронзающих каждую клеточку смозоленных от ежегодной постройки десятков транспарантов с лозунгами, которые потом просто скапливались на помойке, лишь бы люди в форме не пронюхали, что студенты имеют лишь малейшие несогласия с нынешней властью. — тогда решение принято. я считаю, что для всех нас будешь лучше подождать месяц-два и спокойнее и рациональнее рассмотреть возможные исходы предстоящего митинга. спасибо за то, что пришли! — сергей с гостеприимной, но усталой улыбкой поднял бокал, жестом обводя заполненную небольшую гостиную съёмной квартирки в центре петербурга. едва заметно нахмуренные лица кивнули и поблагодарили трубецкого в унисон, допивая что оставалось в бокале и, заранее дружески похлопав по плечу хозяев, высыпались в подъезд, расходясь по своим домам. невесомо приложившись губами к виску рылеева, непривычно напряжённого и какого-то отстраненного, серёжа помог с посудой и протёр стол. кондратий, поджав губы и блеснув кофейными глазами на трубецкого, развернулся и без слов, будто разрезая сжимающуюся все плотнее тишину на кухне острыми плечами, направился к спальню. только тут сергей осознал, что что-то было не так. — кондраш? — тихое обращение, будто бы этот же мужчина не стоял пятнадцать минут назад в этой же гостиной, одним только мощным громким голосом и покровительственным взглядом заставляя всех слушать, подействовало так же неизменно хорошо: рылеев остановился, слегка качнувшись и повернулся к сергею, изо всех сил пытаясь гордо держать подбородок как можно выше. — что? — вопрос вышел гораздо более резким, чем планировалось. не только трубецкой имел влияние на кондратия. одно лишь короткое слово заставило будущего дипломата будто уменьшиться в размерах, несмотря на немного не доходящий двух метров рост. — что-то случилось, да? кривая ухмылка совсем не подходила жизнерадостному, уверенному и романтичному поэту. пальцы с двойной силой сомкнулись вокруг дверного косяка. мелодичный голос разнесся по комнате громче обычного, прерываемый надрывами, будто трубецкой бежал, не видя обрывов, и каждый раз падение было все больнее и больнее. — на сколько ещё у тебя хватит совести перенести митинг? более уверенный нетерпеливый шаг в сторону сергея кондратий сделал сразу же по завершении фразы. глаза поэта горели каким-то новым огнём, напугавшим трубецкого не на шутку. ускоряющиеся биения двух сердец переплетались в снова и снова наступающей тишине, преследующей их подобно хищнику, готовящемуся разорвать их на мельчайшие кусочки. — сколько ещё ты будешь давать пустые обещания, слепо вести юные души в бездну, подставлять другую щеку? — за огнём в глазах последовала поднимающаяся все выше и все больше обжигающая громкость слов кондратия. — почему ты ничего не делаешь, серёжа? разговоры, переносы, — в ход пошла интенсивная жестикуляция, дрожащие ладони танцевали в воздухе пока не достигли воротника рубашки трубецкого, — они ведь ни черта не делают, князь. ни-чер-та. — кондратий будто выплюнул слова в с виду невозмутимо лицо сергея. раньше милое прозвище стало едким. никогда он ещё не видел своего любимого человека таким. тонкие руки оставили ткань трубецкого, злостно впившись в русые кудрявые волосы. — страна разваливается, ты знаешь это? — чуть ли ни кричал кондратий. — а ты произносишь свои пафосные речи, надеясь запудрить умы молодых людей, укрепить оковы из которых они так усердно пытаются выбраться и ради чего! — кулак с грохотом сталкивается с белоснежный стеной. — ради чего, серёжа?! тяжёлое дыхание рылеева давит на сергея, бешеный стук сердца о ребра стягивает виски и эхом отдаётся во внезапно опустевшей голове. сказать нечего. трубецкой аккуратно протягивает к поэту руку, в ответ получая только обречённое покачивание головой. он сдвигает брови и отнимает руку, бормоча что-то вроде «это лучшее решение сейчас, нам нельзя торопиться, пойми же». кондратий лишь опускает покрасневшую от удара ладонь и снова разворачивается, теперь уже быстрым шагом уходя в спальню. утром поговорим. утром. когда-нибудь.