Амбидекстр

Кто далеко живёт, тот на работу приходит вовремя. Ну, почти. У далеко живущих обычно вырабатывается полезная привычка просыпаться на пятнадцать минут раньше. Или на час. На полтора. С поправкой на автомобильные пробки, сломавшуюся маршрутку, сбежавшую электричку, рванувшую за дикой кошкой упряжку ездовых собак… Дима Балашонок жил от работы в двух шагах и опаздывал с удручающей регулярностью. Вставать на рассвете пробовал – не получалось: со временем он был явно не в ладах, а каждый его форс-мажор являлся поистине уникальным. Кто, к примеру, мог бы похвастаться, что его сгребла ковшом и чуть не вывезла за город снегоуборочная машина? Нет, Балашонок не хвастался… но мог. Потому что так оно и было. Перед прошлым Новым годом, когда, собственно, и снега-то нормального не выпало. Почему-то все, кому он пытался рассказать эту душераздирающую историю, сразу же восклицали: «Ты был пьян!» – и ошибались. Дима выпивал в очень редких случаях – практически никогда. А если такое и случалось, то он тихонечко добирался до дома и укладывался баиньки, как примерный мальчик. Нет, во все свои сумасбродные истории Балашонок влипал исключительно на трезвую голову. В будни. По утрам. В полиции его знали, как родного: то одна, то другая собачница, прогуливавшая своего питомца с утра пораньше, находила во внешности субтильного, остроносого, светловолосого молодого человека черты, странным образом роднящие его с бледным фотороботом находящегося в розыске опасного преступника. Пожарные наизусть заучили домашний адрес Балашонка и произносили название улицы и номер дома с содроганием, уверенные, что не сегодня-завтра придётся вновь мчаться туда и карабкаться на четвёртый этаж, чтобы доблестно спасти почерневшую кастрюльку с чем-то вроде очень густого борща или дымящуюся сковородку с обугленным блинчиком. Врачи «Скорой» никогда не знали, окажется вызов по тому самому адресу настоящим или же придётся сломать шприц, делая укол окоченевшему в сугробе манекену. Ну, вот с какого перепугу можно было принять выброшенную из витрины магазина пластиковую куклу за несчастную пострадавшую девушку? А этот чудак-человек ей пытался искусственное дыхание делать. Рот в рот. – Ну, на ощупь-то можно было понять, что не живой человек? – недоумевал врач. Впрочем, зная о стеснительности бухгалтера, можно было предположить, что с живыми людьми в столь опасной близости он оказывался весьма и весьма редко. Так что истории его опозданий на работу вполне можно было бы издавать увесистыми томами в твёрдом переплёте. Был бы спрос на такое. По крайней мере, один постоянный читатель у его приключений уже имелся. Ходили слухи, что зам главного Евгений Алексеевич Степанычев собирает объяснительные записки бухгалтера Дмитрия Валерьевича Балашонка в отдельную папку. Перечитывает, наверное, долгими осенними вечерами. В качестве небанальных анекдотов, ага. Или сюрреалистичных ужастиков. Иногда незадачливый автор трагикомичных зарисовок из собственной жизни позволял себе мечтать, как однажды брутальный Степанычев предложит обсудить его литературный стиль за чашечкой кофе. Как-то раз Балашонок даже решился на опрометчивый поступок – разумеется, не выходящий за рамки эпистолярного жанра, но отчаянно щекочущий его, казалось бы, закалённые частыми незаурядными происшествиями нервы. Повторить? О, нет! Лучше он будет продолжать создавать увесистый сборник объяснительных. Вот и сейчас, балансируя на краю подоконника, литератор-любитель двадцати девяти лет от роду, волей судьбы получивший профессию, крепко связанную не с буквами, как ему хотелось ещё со школы, а как раз наоборот – с холодными и скучными цифрами, продумывал текст очередного опуса: «Моя мать, озаботившись нехваткой витаминов в нездоровом организме единственного сына, на рассвете уехала с подругой за клюквой, заперла снаружи дверь и отключила сотовый телефон». Ну, бред ведь! Он посмотрел на крупноватые для его тонкого, почти девичьего запястья массивные раритетные часы (память об отце!) и подумал, что уж сегодня обойдётся без письменных оправданий. К началу трудового дня успеет! Покрепче прижал локтем к животу пухлый старомодный портфель из тёмно-коричневой кожи и по-балетному вытянул ногу в узком башмаке со скользкой подошвой, нашаривая ступеньку пожарной лестницы. Такое только с ним и могло произойти. Любой другой человек на его месте… А что – любой другой? Купил бы удобную обувь для акробатических упражнений. Например, кеды. Заодно обзавёлся бы стильным рюкзаком, чтобы освободить руки. Да ладно! Другой человек и не угукал бы спросонья, когда родительница в пять утра сообщала, что уезжает и забирает его связку ключей, потому что свой комплект, кажется, оставила на даче. Другой человек, разумный и предусмотрительный, давным-давно сделал бы запасные… нет, лучше поменял бы к чертям дурацкий замок, который не отпирается изнутри! Они с матерью по обоюдной рассеянности уже несколько раз так друг дружку запирали. Собственно говоря, запасные ключи имелись… у той самой маминой задушевной подружки со второго этажа, с которой они теперь бродили в резиновых сапогах по болоту в поисках витаминной ягоды. С отключенными телефонами. Или в этой глуши никакой сигнал не ловится? Был вариант – позвонить Лёльке, она бы что-нибудь придумала. Подруга детства, работавшая в одном с ним учреждении, не раз бухгалтера выручала. Однако выслушивать снова, что его фамилия по идее должна писаться через букву «о» и в два слова (Ба! Лошонок) не было никакого желания. Если он опоздает, та начнёт трезвонить сама. Да вот уже – легка на помине. Телефон, запрятанный в недра портфеля, запел битловскую «Yesterday», именно эта мелодия была поставлена у него на номер подруги. Красивая и какая-то пронзительно печальная, она сейчас звучала с высоты четвёртого этажа на весь двор, радуя редких прохожих. Особенно выбежавших из подъезда подростков. Вместо того чтобы спешить на занятия (или куда они там собрались с утра пораньше, вроде бы до сентября далеко ещё), пацаны нацелили на зависшего между небом и землёй чудаковатого соседа свои мобильники. Фотографируют, чертенята! Или, того хуже – снимают видео. Выложат в интернет – эх, не о такой славе он мечтал! Как назло, зарядил мелкий дождь, холодные почти по-осеннему капли попали за ворот пиджака – бр-р… Балашонок почти спустился, оставалось полтора метра до асфальта, и вдруг пальцы соскользнули с мокрого металла. Он шлёпнулся в лужу, брызги спугнули прятавшуюся от дождя у стены под балконом соседскую кошку Манефу. Вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону, разъярённый мелкий хищник кинулся на нечаянного обидчика и впился когтями в руку, которой он продолжал прижимать к себе портфель, набитый распечатками квартального отчёта и прочих важных документов. В левую. * * * – Так-так, – пробормотал Евгений Степанычев, просматривая протянутую ему объяснительную. У Балашонка совсем вылетело из головы, что главный умотал на два дня в Москву, в центральный офис, а командовать филиалом оставил заместителя. Ох… лучше бы он перед главным так опозорился, чем… – «Падая с пожарной лестницы, я повредил ладонь о кошку» – это как? – Она меня поцарапала, – виновато захлопал длинными рыжеватыми ресницами Балашонок. – Чушь какая-то! – произнёс Степанычев, внимательно разглядывая туго забинтованную кисть бухгалтера. – Цирк уехал, клоуны остались. Я понимаю, что вам сейчас не до работы, можете идти домой. – Я лучше тут посижу, – вздохнул Балашонок. – Вы невнимательно прочитали, там же всё написано… про ключи и прочее. Кстати, мама собиралась заночевать у подруги в деревне, так что завтра я точно не опоздаю – до утра останусь в офисе, больше мне деваться некуда. – В самом деле? – удивился Степанычев. В его голосе проскользнули нотки сочувствия. – А к друзьям пойти? Или к этой вашей… из отдела технического контроля? – Вы про Лёлю? Боюсь, её жених будет… не очень рад, если я напрошусь с ночёвкой. – Я думал, вы с ней встречаетесь, – меланхолично протянул Степанычев. – Нет, мы просто хорошие приятели… росли в одной песочнице, так сказать… Собственно, Лёля – мой близкий друг, то есть… ну, я практически ни с кем, кроме неё, не общаюсь, – замямлил, словно оправдываясь, он. – А… извините за некорректный вопрос… вот этот документ кто за вас писал? – Степанычев помотал листом а-четыре с его каракулями. – В смысле? – не понял Балашонок. – Сам я и писал. – Нет, я имею в виду… Стиль изложения определённо ваш, но… Кто-то же выводил буквы на бумаге под вашу диктовку. Я знаю, что вы левша; ваша рабочая рука повреждена… – Я амбидекстр, – взволнованно перебил Балашонок. – А я бисексуал, – пробормотал себе под нос Степанычев. – Что? – вздрогнул Балашонок. – Я… нет, я… совсем не то… Я… да, я одинаково хорошо владею обеими руками. Правда, Лёля считает, что одинаково плохо, потому что обе растут из… неважно… – Неважно, – глухим эхом отозвался зам главного, доставая из ящика стола сложенную вдвое пожелтевшую бумаженцию. У Балашонка пробежал нервный холодок по позвоночнику. – Это тоже вы писали? – Тоже… – не стал отпираться Балашонок. – И также правой рукой. У меня два почерка, совершенно разных. Деловые бумаги я обычно заполняю левой, а правую использую… ну… для творчества. – Так, значит, это просто творчество? – с лёгкой ноткой разочарования проговорил Степанычев. – А я с февраля, верите ли, искал… эту Татьяну Ларину. «Только попробуй сейчас кивнуть – мол, художественный текст, неуместная шутка, и ничего более, простите! – мысленно прикрикнул на себя Балашонок. – Вот тогда точно будешь «лошонок», настоящий лох, без всякого «ба»! Он же проговорился, что… Да это уже не намёки – прямым текстом высказал, что не только по девочкам. Значит, есть шанс? Искал ведь – сам признался, что искал! – авторшу анонимного любовного послания. Вот и нашёл. Кто же ему виноват, что под маской трепетной Татьяны скрывался сумасбродный Ленский?» Неловко отставив в сторону травмированную левую руку, Балашонок торопливо закинул здоровую правую на могучую начальственную шею и приник к его сухим губам своими – влажными, горячими. «Господи, что я делаю, зачем?» – подумал он, желая отмотать время назад. Но тут ему ответили на поцелуй так умело и восхитительно, прижали к жаркому телу и зашарили по спине, задрав пиджак, что – ух… * * * В понедельник Балашонок снова опоздал на работу. Правда, объяснительной записки в коллекции Степанычева не прибавилось. Главный так и не узнал, что в лифте в доме Степанычева его зам и бухгалтер застряли вместе.