Она смеялась.

Она смеялась, и морщинки счастья собирались в уголках её глаз. Она смеялась, и её звонкий, быть может, даже слишком громкий смех лился заразительной волной. Она смеялась, и все смеялись тоже: над шуткой, над её красным лицом или чудным смехом. И Чонгук смеялся тоже. Красиво, так странно изящно, ничуть не глупо. Она много шутила и улыбалась чуть криво, открывая вид на чуть неровный ряд зубов, но так искренне и открыто, ничуть не стесняясь. Чонгук улыбался идеально, ровно, уверенно. Она всегда любовалась им, таким ярким и волшебным. Она была влюблена в самого хорошего парня, самого потрясающего и весёлого. Она была восхищена им настолько, что не видела злых ноток в игривом взгляде и надменной «улыбке» — насмешке. Он любил её смех, красное лицо и «уродливую» улыбку. Его забавляла наивность и детская непосредственность знакомой. Смешной знакомой, для которой он давно стал всем. И она верила, что хоть немного нравится ему. Она не расчитывала на взаимную любовь, но была уверена в крепкой дружбе. Но люди, к сожалению, бывают до тошнотворного жестоки. — Чёрт, какая же ты смешная, Наён, — он заливисто смеялся не столько над шуткой, сколько над её смехом с придыханием и глупыми звуками. Он смеялся над чуть кривыми зубами и красными щеками, ничуть не милыми в его глазах. И все смеялись с ним над ней. А она думала, что нравится им, видела в них друзей и любимого человека, идеальных. Но идеальных нет. — У тебя такой смех смешной, — однажды сказал он так ненавязчиво и легко, а она вдруг стала смеяться тише и реже. Она вдруг стала стесняться своей радости, но никто и не заметил, как она одёргивала себя, как не хотела быть смешной и начала терять себя. Себя, смешную и искреннюю, по-настоящему красивую. — Слушай, ты не думала о брекетах? — однажды сказал он, когда она беззвучно, но открыто и по-прежнему искренне улыбалась. — Верно, у тебя кривые зубы, не помешало бы, — поддержали остальные, а она чуть растерялась и прикрыла зубы губами, натянуто улыбнулась и кивнула. Вместо широкой улыбки она начала выдавливать жалкую кривую линию. — Ты так смешно краснеешь! Как помидор, — он смеялся, а она едва не плакала. Образ идеального парня не желал рушиться, доставляя всё больше боли. Чонгук не думал, что как-то меняет её, не думал, что его вдруг ставшие явными насмешки ломали её, сжигали изнутри, вызывали кучу слёз. Она бесповоротно менялась. Она переставала быть искренней, настоящей, живой. Громкий заразительный смех заменили лёгкие смешки, а широкая улыбка прикрывалась ладонью, пряталась за скромной линией губ. И Чонгук не находил причин смеяться. Ему отчего-то было неприятно, когда он видел холодность некогда смешной знакомой. Кривые зубы выровняли брекеты, но Наён почему-то не желала часто улыбаться. Она стеснялась себя, своих зубов, голоса, лица. И Чонгука кололо каждый раз, когда она резко надевала маску, когда она отворачивалась или наклоняла голову, чтобы спрятать идеальные зубы. Тонна косметики скрывала красные пятна на лице, но руки инстинктивно закрывали щёки, когда она чувствовала жар. Она потеряла себя, перестала быть искренней и беззаботной. И ему было обидно за это. Она перестала громко смеяться, никогда больше не улыбалась ему своей кривой и, как оказалось, привлекательной улыбкой. Она перестала мило краснеть и влюблённо смотреть на него. Она забыла, что такое настоящая радость, она решила, что не имеет права любить идеального Чонгука. Она, такая кривая и до ужаса смешная, не должна даже смотреть на красивого и самого лучшего человека. Но и Чонгук перестал смеяться. Он вдруг осознал, какую глупость наговорил и как сломал самого чистого человека. Разбил влюблённую девушку и преданную подругу. Собственными словами всё испортил. Он не замечал её красоты, указывал на недостатки, насмехался. И она стала идеальной для него. И только тогда он понял, как неидеален он сам. Он понял, как был не прав. Но она уже не смеётся. Настоящую Наён уже не вернуть.