бедная юность

      У Саши не было мечты. Он никогда не думал о том, кем хочет быть, когда вырастет, ему не было дела до дорогих игрушек, одежды и современной техники просто потому, что его семья никогда не могла позволить себе радовать сына. Единственное желание Саши — пережить этот день.       Семнадцатилетний парень уже год жил в приёмной семье, но этот год не изменил его жизнь в лучшую сторону, но, стоит отметить, что в худшую — тоже. Можно сказать, что не изменилось практически ничего за исключением комнаты, в которой подросток прятался от мира, и плеера, через который Саша слушал старые рок-песни. Новая семья была ничуть не богаче его родной, поэтому под опекой парень почти не почувствовал изменений.       Бузе почти не помнит родную мать. Она умерла от заражения крови, вызванного долгим употреблением наркотиков вместе с приятелями-наркоманами, ещё когда мальчику было девять лет от роду. «Абсолютно ожидаемая смерть, с такой-то жизнью» — отчеканивал Саша каждый раз, когда с другими речь заходила о его матери. Он не любил подобных бесед, но интерес людей ему унять никогда не удавалось, поэтому часто приходилось повторять всё то, что он помнит о маме из не очень радужного детства. Не любил он такие разговоры ещё потому, что не спешил признаться собеседнику о том, что совсем не испытывает тёплых чувств к матери. Такое общество не поощряет, поэтому проще было молчать и как можно реже упоминать свою неприязнь к человеку, подарившему ему жизнь.       Оставшиеся до усыновления годы Саша жил с отцом. Этот мужчина был сурового нрава, не любил, как он сам часто выражался, «размазывать любовные сопли по чистой одежде» и обожал рыбалку. Жена его страсти к ловле рыбы не разделяла и не пускала его за город на выходные, из-за чего на этой почве нередко возникали конфликты. Однажды подобная ссора кончилась для матери Саши несколькими ушибами и разбитой губой, но обращаться в правоохранительные органы никто не стал, что они там сделают? Погрозят пальчиком да отпустят — никаких выговоров и штрафов. Вся семья привыкла молча вести свой быт и заниматься своими делами, не открывая рот без надобности.       Около полутора лет назад произошёл несчастный случай с отцом, из-за которого Саше пришлось стать членом новой семьи. Отец сел в областную тюрьму за убийство приятеля во время рыбачества на озере где-то близ Владимирской области. Убийство, разумеется, было совершено по пьяни, но это не позволило мужчине хоть как-то остаться на свободе, не говоря уже про отцовство. Родительские права у него разом отобрали и передали тётке, что жила где-то под Питером. Тётка сразу же отказалась содержать мальчика-подростка, утверждая о том, какие парни непослушные и что от них только проблемы. Саша никак не реагировал ни на арест отца, ни на факт того, что он стал сиротой, которому ещё два года придётся провести в детском доме, где, как он иногда подумывал, жизнь была всяко лучше, нежели в его родительском доме, в котором изо дня в день ты боялся быть избитым недовольной мамашей, находящейся под действием очередной дозы, или наглухо пьяным отцом, вернувшимся с очередной смены на работе. Кем он работал — не совсем понятно.       Просветом в жизни подростка стала пара среднего возраста, согласившаяся взять парня под своё крыло. Он каждый раз, думая об этом, недоумевал, зачем им понадобился почти совершеннолетний ребёнок, который совсем скоро может начать свою жизнь. Но несмотря на это, у Саши появился новый дом, где его даже… любили. Такого Бузе отчасти не понимал, ведь совершенно к этому не привык.       В какой-то момент парню надоело всё вокруг него, даже он сам себя раздражал своим существованием, хотелось поотрывать себе руки, лишь бы они больше не мозолили ему глаза.       Отрывать руки Саша, конечно, не стал, но обстановку он всё-таки сменить решил. «От себя не убежишь, а вот из четырёх стен — вполне возможно» — думал он, пока собирал самые нужные ему вещи в старый потрёпанный рюкзак неизвестной ему фирмы. Это вполне мог быть и новенький рюкзак «Vans», но парень напрочь отгородил себя от подарков приёмных родителей, которых у него язык не поворачивался так назвать. Он к ним не привык и совершенно не знал этих людей, для него они не более чем парочка сожителей, имеющая все права контролировать некоторые области его жизни.       Он уже давно раздумывал покинуть квартиру приёмной семьи, несмотря на то, что денег у него почти не было, дома, помимо того, где он сейчас был, тоже. В бывшую квартиру попасть получится только со взломом — ключи забрали ещё задолго до этого. Оставалась только улица. Перспектива не самая приятная, зато без назойливой приёмной мамаши, чуть ли не каждые пять минут задававшей вопрос «Как дела?» и умоляющей поесть её отвратительной стряпни. Стряпня всё же лучше, чем воздушная диета, на которой он сидел в родном доме, но Саша чаще всего отказывался от обедов и ужинов за круглым столом, предпочитая хомячить чипсы и прочие углеводы в углу комнаты.       День Х всё приближался и Саша ждал его с огромным нетерпением. Он прекрасно понимал, что жизнь на улице не такая прекрасная, как её рисовал Курт Кобейн в своей музыке. Ещё он понимал, что на улице часто бывает холодно, но это почему-то никогда не шло в сравнение с плюсами, которые Бузе для себя обозначил. Свобода. Спокойствие. Приключение. И ещё много другого.

***

      — Я, чёрт возьми, не буду это есть, — Белоснежная тарелка с порцией свежей яичницы полетела на пол, — это отстой.       Горничная стояла с грустным видом возле большого кухонного стола, спрятав морщинистые руки за спину. Ей было неприятно наблюдать за тем, как сынок её богатеньких хозяев рвёт и мечет во время семейного завтрака, разбивая при этом посуду и выкидывая приготовленную ею еду на бледно-серый кафельный пол.       Сегодня Дима, очевидно, встал не с той ноги, потому что никак иначе его поведение объяснить было нельзя. Разъяренный восемнадцатилетний парень то и дело повышал голос на всех вокруг, а находящиеся в доме люди лишь терпели выходки подростка, молча опуская головы вниз, не пытаясь даже перечить «главному» члену семьи. История о многочисленных попытках его зачатия и рождения была слишком тяжёлой для родителей, чтобы относиться к сыну с какой бы то ни было злостью.       Отец, успешный бизнесмен и владелец крупной недвижимости в центре российской столицы, покинул дом и уехал в долговременную командировку, оставив достаточно бесхарактерную мать один на один с сыном. Отец был в меру строг и справедлив, но по большей части довольно мягок, особенно когда речь заходила о любимом и единственном сыне, которого они с женой очень ждали и до всех мелочей продумывали и планировали его появление на свет. Свой пылкий характер отец скрывал только при разговорах с Димой.       Мать Димы была излишне добра и была готова отдать сыну всё что имела, в том числе и собственную жизнь. Это и сыграло роль в большой избалованности единственного ребёнка в семье. У Димы не было родных братьев или сестёр, только где-то далеко был двоюродный брат, сын малознакомого ему дяди, живший то ли в Австрии, то ли в Германии, что было не важно, потому что этот брат всё равно почти не знал русского. Одинокое детство мальчика, носившего странную для его окружения фамилию Ганджа, прошло достаточно хорошо, ведь у него было всё, чего не могли желать дети даже из среднестатистических семей, хотя друзьями за всю школьную жизнь он так и не обзавёлся.       — Милый, Полина старалась для тебя, — спокойным тоном сказала мать, — тебе следует хотя бы сказать «спасибо».       — Нахрен установленные в обществе приличия, мам! — не унимался Дима. — Я не хочу быть лжецом, говоря о том, что невкусная еда на самом деле вкусная, а потом благодарить за это. Разве врать — красиво? Ты и отец этому учили меня всю грёбаную жизнь?       — Нет, милый, — всё с тем же спокойствием ответила мать. — Но и кидаться посудой, выкрикивая такие слова, так же некрасиво, как и врать. Ты мог спокойно обратиться с просьбой больше не готовить тебе такую еду, тебя бы обязательно поняли и приняли твои слова во внимание. И орать на весь дом не было бы и нужды.       — Да что ты, блять, понимаешь! — выпалил парень, вскочив с места. Он поспешил удалиться наверх, в свою комнату, где он запрётся и не будет иметь дело ни с кем из взрослых.       — Дима, прекрати сию минуту, что мы говорили о нецензурной лексике в доме?! — Мать всплеснула руками на столь резкую реплику сына. Это было всё так же неубедительно, и Дима не стал даже слушать её.       — Плевать, мам, папы всё равно тут нет! Ты мне всё равно ни черта не сможешь сказать.       Дима покинул кухню.       Он прав, думала женщина, я ничего не смогу сказать, ведь он не послушает. Полина молча начала прибирать осколки посуды и остатки бывшей яичницы с пола. Она всегда выполняла свою работу без лишних слов, да и в них совершенно никто не нуждался, особенно в данный момент.       — Полиночка, оставьте, я уберусь сама, — остановила её мать. — Можете пойти отдохнуть. Простите за Диму, он сегодня сам не свой.       — Я всё понимаю, Марина, спасибо большое, — улыбнулась горничная и, оставив метлу возле стола, удалилась прочь.       Ганджа упал лицом в кровать и что есть сил закричал в большую подушку. Терпение с каждой секундой покидало его, а желание находиться в одном доме с кем-то ушло от него ещё с неделю назад. Его раздражала манера маминого разговора, а молчание горничной заставляло его беситься ещё больше. «Эта женщина никогда не встаёт ни на чью сторону, зачем ей вообще быть рядом в такие моменты?!» — подумал он. Дима нуждался в поддержке, ведь споры с родными чаще всего ничем не оканчивались, но в глубине души все понимали, кто в итоге окажется неправ. С каждым днём это выводило из себя всё больше и больше, хотелось разбивать посуду на кухне, ломать мебель в кабинете отца, истошно кричать в стену и бить кулаками всех без разбора.       Дима вновь задумался об уходе из дома. Его здесь не понимали. Любили, порой даже слишком, но не понимали. Совсем недавно ему исполнилось 18 и он вполне мог начать самостоятельную жизнь, так что служители закона не смогут насильно вернуть его в отцовский дом. Нужно было лишь собрать кое-какие вещи, снять с карты некоторую сумму наличных и отправиться куда глаза глядят. Может, снять квартиру или номер в отеле, но не жить под мостом, нет, это совсем не входило в его планы. До такого уровня опускаться сыну богатого бизнесмена не хотелось. Но лишаться всего, что он имеет сейчас, ему не хотелось больше.       Большая комната была обставлена дорогой мебелью из дуба, окрашенной в белый, что создавало в комнате эффект девственной чистоты и визуально увеличивало помещение. В углу, недалеко от огромного окна, стоял широкий белый стол, который почти не был завален учебниками, тетрадками или ещё чем-то, связанным со школой. Дима закончил школу и сжёг всё, что напоминало ему о жизни в частном заведении, полном детишек-лицемеров и прочего сброда, которому повезло родиться в богатых семьях. Кровать, на которой Дима не только спал, но и развлекался на ней с девчонками, была двуспальной, из такого же окрашенного в белый дерева, как и большая часть мебели в двухэтажном доме. Такая однотонность уже мозолила глаза, но поделать было нечего. Смена обстановки? Съедешь — устроишь всё так, как сам хочешь. Не смей нарушать нашу идиллию. Кажется, пришла пора съезжать и устраивать не только четыре стены, в которых придётся существовать, но и жизнь в целом.

***

      Саша шёл вдоль дороги по ночному спальному району на северо-западе Москвы. К его удивлению, сегодняшняя ночь оказалась намного теплее, чем он ожидал. Лёгкий ветерок покачивал ветки деревьев, несколько жёлтых листочков пролетело рядом с Сашей, чуть не задев его по лицу. Сентябрь. Как он любил этот осенний месяц. Ещё не начинало сильно холодать, но осень постепенно брала своё, окутывая всё вокруг туманом и ночной прохладой. В воздухе можно было расслышать тонкие нотки запаха опавшей листвы и дождя, прошедшего пару часов назад. Осенью происходит множество интересного, но люди этого в упор не видят, а только вечно ноют, что нужно доставать пыльное пальто из дальнего шкафа и покупать новую обувь. Бузе плевать хотел на одежду, которую он носил. Ему не впервой донашивать старые лохмотья за кем-то из знакомых, ведь денег на покупку даже каких-то штанов почти не было.       Он не знал, куда держит путь. Бросив всё позади, в том числе лучших друзей, Виталика и Серёжу, он просто шёл вперёд, даже не пытаясь найти что-то или кого-то особенного. В этом не было никакой необходимости. В его рюкзаке была только лёгкая старая шапка, бутылка воды и пара шоколадных батончиков, которые он стащил из гостиной из-под носа приёмного отца, пока тот с неподдельным интересом смотрел футбол. «Хочешь чипсы? На кухне есть ещё пачка для тебя», — сказал он, не отрываясь от экрана телевизора. Саша молча закинул батончики по карманам и поспешил удалиться, даже не думая брать какие-то отвратительные чипсы, которые мужчина вообще-то купил себе. Бузе надеялся, что есть он не захочет ещё продолжительное время, как это обычно бывало. Спустя годы жизни в бедности он привык, что есть ему нечего.       Большинство магазинов и прочих заведений уже закрылось, но вывески горели круглосуточно, поэтому атмосфера вокруг вовсе не выглядела пугающе. Саша шёл уже около двух часов, так что он потихоньку начал приближаться в центр города, к парку, где ночью жизнь только начиналась. С каждым кварталом людей вокруг становилось всё больше, а старые хрущёвки постепенно сменялись на роскошные сталинские дома с роскошными подъездами и огромными квартирами внутри. Где-то в домах через реку горел свет, где-то окна были настижь распахнуты, в каких-то из них можно было разглядеть людей, живущих своей жизнью. «Хорошо им там, — подумал парень. — Хотел бы я жить как они!»       Но ему никогда не жить как они.

***

      У Димы от долгой ходьбы уже начали болеть ноги. Он не привык так долго ходить пешком, предпочитал передвигаться на такси. Но теперь, находясь посреди центра Москвы в полном одиночестве, он был вынужден идти самостоятельно, лишь бы потеряться среди людей, лишние глаза таксиста ему сейчас совсем некстати.       Он толком не знал, куда идёт. Всё, чего он хотел, — свалить подальше от родителей. Но, право, выбрал он довольно отвратительное время года. Дима ненавидел осень за холод, ветер и постоянные дожди. Тонна одежды, которую приходилось надевать, мешала свободному передвижению и заставляла скрыть своё очаровательное тело. Несмотря на накинутую поверх белой футболки бордовую толстовку с огненным принтом, Дима ощущал, как замерзает, хотя на улице была ещё плюсовая температура. Поёжившись, он накинул капюшон на голову и машинально засунул руки в карманы чёрных джинсов. «Осень — отстой, как и всё здесь», — подумал он.       Пришлось отставить нытьё и жалобы, ведь жизнь вдали от дома была не столь красочной, как это рисуют сценаристы американских сериалов про подростков. Тусовки, море алкоголя и сигарет, беззаботность и безудержное веселье — вот чего ждал Ганджа от московских улиц. Вместо этого он получил покрасневшие от ветра щёки, урчащий живот и дрожащие руки, державшие догорающую сигарету. Никаких сходств, кроме сигарет. И, возможно, алкоголя, который ему ещё предстояло купить, пока все бары не закрылись, но об этом думать пока не пришлось. Пока что.       Уставший окончательно, он плюхнулся на лавку в парке Горького, положил рюкзак, который был пуст, рядом и запрокинул голову назад. Мыслей никаких не было, да и мыслить ни о чём не хотелось. На удивление, парк в самом сердце города был почти пуст, хотя кое-где и были кучки молодёжи. Они смеялись и передавали друг другу коробку дешёвого вина, явно купленного в любой «Пятёрочке». Дима никогда не пил дешёвый алкоголь. Отец всегда настоятельно говорил ему, что пить нужно лишь качественный продукт, а спиртное из супермаркетов и вовсе не стоит внимания. Тем не менее, Ганджа сейчас всем сердцем хотел присоединиться к компании девушек и парней, стоявшей в тридцати метрах от него, хотел как они выпить дешёвого вина, смеяться над тупыми шутками и не думать ни о чём. Дима хотел, чтобы у него были друзья.