Живее всех живых

      «Ты такой блядски грустный, Дазай, бедняжечка, напарника потерял, ну давай, устрой тут ещё драму, пошути ещё, как будто он хоть что-то значил.» Не так ведь. Не значил совсем, максимум — тупая детская привязанность.       Но Осаму сидел у накахаровской больничной койки, как пёс-брошенка у ноги хозяина, уже далеко не первые сутки, и на простую шутку это перестало походить уже давно. Даже на очень затянувшуюся было уже не похоже, потому что исход был известен наперёд, Дазай всегда на несколько шагов пререди, но это чувствуется так отвратительно безвыходно порой, что лучше бы и не было вообще.       Лучше бы он сдох в пятницу, когда намеренно употребил слишком большую дозу Анальгина. Он избавляет от самых разных видов боли, и Осаму опрометчиво решил, что и от жизни тоже сможет избавить, потому что это одна из самых болезненных и нелюбимых им штук на планете.       Что вот с Осаму случится, если чужое сердце остановится? Ни-че-го. Но чувствуется так, будто мир надломится. Это неправильно. Так быть не должно. Блять, отвратительно.       Между тем, спать хочется очень сильно, и если раньше пиканье кардиограммы сердца как-то не давало уснуть, то теперь посторонние звуки кажутся монотонными, и голова раскалывается от усталости. Дазай, ни смотря ни на что, уперто держит глаза открытыми, но от чего-то кажется, что ещё чуть-чуть, совсем капельку, и можно будет поспать. Как будто это ожидание скоро завершится.       Накахара Чуя лежит в коме, из которой он точно не выйдет, поэтому «завершиться» это может только в одном абсолютно очевидном случае, и такое предчувствие Осаму ой как не нравится.       Дазай больше не хочет ничего менять, он больше не хочет терять ни одной части своей жизни, даже такой уёбской, как Чуя, но всё так же хочет быть тем парнем с суицидальными наклонностями, на которого кричат все напарники.       Осаму встает, дабы размять затёкшее из-за сидячего положения тело, подходит к овальному зеркальцу, висящему возле вешалки, и поправляет тонкий чёрный галстук съехавший влево. К слову, рубашка у него тоже чёрная. И брюки. И пиджак. Подготовился на случай, если уёбок-Чуя таки умрет и его позовут на похороны (хотя в последнем он что-то не уверен, но Накахара, всегда говорил, что Дазай в галстуке выглядит не так отвратительно, как обычно, по крайней мере потому, что он так сказал).       Потом, Накахара раздражённо закатывал глаза на гаденькую дазаевскую ухмылку, вскидывал острый подбородок, и его чуть вьющиеся тёмно-рыжие волосы дёргались и падали назад. К слову, Дазай улыбался почти так же, как и Огай Мори, и это сходство между учителем и учеником было до смешного очевидным. Ещё Чуя любил тягать за этот галстук, как за поводок, чтобы заставлять Осаму наклоняться и сокращать значительную разницу в росте, потому что иначе покусать его за нижнюю губу было бы невозможно, а затем материться, когда обнаруживал, что оставшийся временной промежуток и его планы на Дазая как-то не дружат, и спрашивать «блять, ну за что ему это», когда Осаму плевал на всё, перекидывая его через плечо и утаскивая на ближайшую поверхность (стол, обычно), и ещё Чуя потом поправлял этот чертов галстук по сто раз.       А Осаму всегда рассматривал радужки его глаз. Он ненавидел блятский голубой, потому что этот цвет въелся в сознание как накахаровский, принадлежащий ему и не желающий ассоциироваться ни с чем другим. И самым уёбским в этой ситуации было то, что Дазаю нравилось, это по-ненормальному делало Чую привлекательным.       Так не должно было быть, ну что ты делаешь, Осаму, его ненавидеть нужно, а не затаскивать в постель при первом же удобном случае.       Дазай бы тыкнул туда острием ножа, чтоб вместо раздрожающей голубизны образовалась привычная тёмно-красная, пахнущая мясом кашица, но рука не поднималась портить такую красоту. И смысла уже нет, Чуя глаза точно не откроет.       А знал бы Накахара, как Дазая злоба пронзает, когда очередная медсестра входит в палату и спрашивает, что Осаму тут делает, посмеялся бы, подколол бы, повыёбывался, мол, ну ты и жалкий конечно, Скумбрия. Но Чуя этого никогда не узнает, потому что он ведь в коме.       Суицидник толком то и сам ответа не имеет, но бросает равнодушное «Мы были друзьями» на-отвали, просто чтоб она поскорее съебалась к чертям.       А внутри всё кричит, выворачивает от этого слова, блевать тянет, не были, не были друзьями, ну какие же здесь друзья, Чуя, ну какие? Это по-другому, иначе, не так, но как объяснить Осаму не понимает, и как же сложно, чёрт. Было бы проще, если бы Акико вмешалась и порубила бы чужое тело на тысячу кусочков, чтобы потом собрать заново.       Дазай знает, что мир — не фабрика по исполнению желаний, этого не будет, а причина банальна и проста — смерть Накахары выгодна для Агенства, и какими хорошими они не хотели бы казаться, Осаму как никто другой знает, поэтому ничего никому не сказал пропал на несколько дней. Они не тупые, прекрасно поймут, как понял Огай, совсем не удивлённо посмотревший на него, когда тот забегал в здание больницы.       Мори, к слову, ни сказал совсем ничего. Понял значит. Это было так, как должно было быть, Дазай должен был сидеть здесь.       У Чуи была целая жизнь, а Дазай находил себя слишком одиноким каждый день. Накахара любил портупеи и старые шляпы, а Осаму — бинты и классику. Суицидник клеился к такому хорошему Оде, ластился, как кот, а мафиози был под защитой Коё.       — Дазай, всё.       Осаму смаргивает влагу со слизящихся от недосыпа глаз и оборачивается через плечо, на вход, и там стоит Мори Огай, и в руках, одетых в белые шёлковые перчатки, он держит папку с накахаровским личным делом.       — Кардиограмма ничего не отображает, он умер.       Дазай хмурится и рвано поворачивается к экрану. Там дикий писк и прямая линия. Он пропустил.       — Мори-сан, я заберу тело.       Огай с минутку раздумывает, смотрит на часы, закрепленные на тонком запястье, потом на Накахару, и, наконец, выдает уверенное «да». И его вовсе не волнует то, что это был не вопрос, и он прекрасно знает, что Дазай давно уже присвоил Чую себе.