Человек, который не смог поверить.

      Часы летели, как ненормальные. День сменялся следующим. Сколько времени уже прошло? Недели? Месяцы? Себастьян сбился со счету. Все, казалось, перестало иметь смысл, с того дня. С того самого дня, когда у них был первый концерт, когда он испытал те незабываемые эмоции. Когда он ушел из дома.       Глаза ужасно чесались из-за усталости. Все мысли перемешались, слились в одно целое и с непомерной тяжестью давили на голову. Что с ним происходит все это время? Глэм считал, что все должно измениться в лучшую сторону, что он начнет жить замечательной, полной счастья и радости жизнью. Но ни черта подобного.       Стоило ему добраться до дома друга, как он — Себастьян — свалился без сил. Причем очень неудачно: на спине до сих пор желтел огромный синяк. Но разве это не мелочи? По сравнению с тем, что он пережил — это был сущий пустяк. На запястье неприятно заныли шрамы, при воспоминаниях о прошлой жизни. То была жизнь полная страха и непонимания. Жизнь, полная осуждения со стороны людей, которых он, по идеи, должен любить. То была жизнь Себастьяна. Но он больше не тот человек. Теперь он Глэм. На этом жизнь, кажется, и не изменилась больше. Он сам не захотел ее менять. Он слишком привык жить иначе.       Мать Чеса никогда не заходила в коморку сына. Это был один из немногих плюсов в «отрицательной» жизни Глэма. Еще один плюс — безграничная поддержка Чеса. Но со временем, от этой поддержки становилось совсем тошно. Каждый раз. Глэм не мог винить за это друга, ведь он знает, что тот желает ему добра. Но, в то же время, Глэм знает, что Чес совсем не понимает его. Пытается, но не может.       Он ушел из своего дома — выбрал «хлам». И больше всего на свете он не хотел разрушать этот «хлам». Свой мир, свою новую жизнь. Но Вселенная, наверное, давно все решила за него. Себастьян никогда не знал хорошей жизни. Никогда раньше. Сейчас он вовсе считает, что то, что он пережил с другом — всего лишь иллюзия хорошей жизни. Глупая улыбка, остекленевший взгляд, ночи без сна. Сейчас Глэм спит постоянно, изредка просыпаясь, чтобы попить воды и снова повалиться на твердый матрас на полу. Чес на это лишь устало пожимал плечами. Он не пытался его заставить сделать что-то безумное, не звал на концерты, не напрягал, в принципе. Он просто свыкся. Друг лишь иногда просил поиграть что-нибудь. И каждый раз Глэм не мог найти в себе на это сил.       Ночью ноги свело судорогой. Себастьян до конца и не понял, почему это произошло. Дома никого не было. Ему никто не мог помочь. Он сам себе не мог помочь. Парень лишь сдавленно скулил, прикусив губу от неприятных ощущений. В ту ночь он не смог заснуть. Каждую секунду в голове вспыхивали слова отца. Бесполезный отпрыск.Глэм сам себя возненавидел в тот момент. Жуткие мысли прожигали в груди огромную дыру. Под утро он уже не мог сдерживаться от болезненных чувств в груди. Мысли приносили намного больше боли. К губам скатывались соленые капельки — найти силы, чтобы смахнуть слезы совсем не получалось. Он мог лишь выдавить из себя ту самую идиотскую улыбку.       Он где-то читал, что, выплескивая эмоции должно становиться лучше. Но Глэм ощущал лишь тупую пустоту.       Когда в десятом часу утра дверь в комнату открылась, Себастьян даже не посмотрел на Чеса, наблюдая пустым взглядом за тем, как медленно к нему приближаются чужие грязные по щиколотку ботинки.        — Глэм? — встревоженный голос не предвещал ничего хорошего. Конечно, Чес снова попытается сказать что-то ободряюще. Обычно такие разговоры заканчиваются затянувшейся тишиной. Отвечать совсем не было желания.       Чес опустился на корточки, пытаясь столкнуться с взглядом друга, а тот, кажется, совсем не реагировал. Себастьян мелко вздрогнул, когда его плеча коснулась теплая рука. В голове вспыхнуло воспоминание о том, как когда-то такие же теплые руки крепко сжимали те же плечи, напоминая снова и снова, что он — лишь мелкий засранец, который из раза в раз пытается запятнать репутацию отца. Густав всегда делал больно.       Но вместо боли он почувствовал на шее горячее дыхание. Чес никогда не опускался до подобных «телячьих нежностей», как он сам выражался. Но выпускать из объятий совсем не собирался. Он сдавленно дышал, наверное, пытаясь выдавить из себя хоть какое-нибудь слово, но, не сумев ничего подобрать, лишь крепче сжал в объятиях. И впервые за все время, Глэм не чувствовал дискомфорта. Впервые он не хотел оттолкнуть (хотя его безвольное тело вряд ли было бы способно на это). Впервые он не боялся казаться слабым в глазах людей. В глазах конкретного человека.       

***

      

Спустя неделю

       В знакомой до дрожи комнате было душно. Наверное, окно не открывали с тех самых пор, как он ушел. На каждой поверхности успел образоваться приличный слой пыли. Себастьян никогда не видел свою комнату в таком состоянии: на полу была разбросана его одежда — дверцы платяного шкафа были открыты. Помимо одежды на полу лежал мелкий «мусор» — несколько скомканных страниц из дневника и детали от макета города, коим Глэм некогда так гордился. Все его тайники были раскрыты всего за один вечер, хотя он считал, что такое совершенно невозможно. Но в глубине души томилась надежда на самый простой и, как ему казалось, самый заметный тайничок.       «Если хочешь что-то спрятать — прячь на видном месте», — когда-то он вычитал это в какой-то потрепанной книжке из их библиотеки.       Тюль еле заметно покачивался от вечернего ветерка. Система, которую Глэм придумал, для того, чтобы незаметно пробираться в свою комнату по ночам, была совсем не тронута. Конечно, Густаву было совсем не до этого, когда он читал дневник сына. Наверное, после всего произошедшего он и не думал, что Глэм может вернуться. Парень сдавленно выдохнул, вспоминая, зачем он сюда пришел. В кои-то веки он смог совладать собой и выбраться наконец-то из постели. Не без «помощи» друга.       Он мрачно обвел взглядом комнату, в которой провел всю жизнь. Ладони непроизвольно сжались в кулаки. Теплый сентябрьский вечер пытался заглянуть в окно, что было закрыто долгие дни. Обычно в это время отец идет со своими «сослуживцами» в какой-то изысканную бильярдную, Густав возвращался домой во второй половине девятого и всегда ужасно раздраженный. Отец никогда не изменяет своим привычкам и именно сейчас самый лучший момент для того чтобы забрать то, зачем Глэм пришел.       Но первым делом ему нужно проверить тайник. Блондин размеренными и максимально тихими шагами прошелся по комнате: патефон стоял на том же месте, как и всегда. Стараясь не создавать лишнего шума, Себастьян взмолился всем ему известным богам, чтобы никто не ворвался сейчас же в комнату. Наконец, удалось приподнять тяжелое устройство. Осталось лишь малое — беззвучно перевернуть это же устройство. Руки мелко задрожали от ужаса и осознания, что отец, конечно же, мог давно найти это. Еще страшнее стало от того, что где-то за дверью послышались шаги. Какой черт понес Глэма в этот злополучный дом.       Сглотнув, Глэм резко перевернул в руках патефон, устремляя взгляд на темный, под цвет самого устройства, потайной ящичек. Надежда на то, что ни Густав, ни Рофт, не нашли тайник не угасала. Рука машинально потянулась к карману на потертых темных джинсах, которые Глэм очень дружелюбно одолжил у Чеса. Холод металла, оказавшегося в ладони, отрезвлял и придавал немного уверенности.       Но у Вселенной, как всегда были свои планы: что-то с грохотом отвалилось с перевернутого патефона.       «Черт», — одними губами испуганно прошептал парень. В голове звучало множество намного более грубых слов.       Дверная ручка легонько скрипнула (кажется, что человек, проходивший рядом с комнатой, все это время никуда не отходил, насторожив свой слух). Дверь беззвучно отворилась.        — Рофт? Что ты… — знакомый голос еле заметно дрогнул. — Себастьян? — это прозвучало скорее, как утверждение, нежели вопрос.        — Лидия, — блондин застыл, понимая, как облажался и на какие проблемы себя обрек. Металлический ключ, не успев открыть собою тайник, плюхнулся обратно в карман.        — Как ты сюда попал? — она пыталась не выдавать удивления, прикрываясь непроницательной маской. По правде, выходило у нее это не очень. Обычно надменная и насмехающиеся над, кажется всем неугодным ей миром Лидия, сейчас выглядела совсем иначе. Она сильно похудела. Глэм мог похвастаться тем же. Ее небесно-голубые глаза стали серыми, тусклыми совсем безэмоциональными. Только в это мгновение в них блеснули едва заметные искорки. Она обвела взглядом комнату, слегка нахмурившись. — Ты решил вернуться? — по голосу совсем не было понятно рада она или нет.        — Нет, — девушка немного раздраженно взглянула на брата, пытаясь вычислить вероятность того, что он стащил одежду с помойки.        — Тогда что ты тут забыл. Кажется, отец говорил, что это место тебе не дом, — сощурившись, продолжила она.        — Я пришел за своими вещами, — он немного помедлил прежде, чем ответить. На что Лидия лишь фыркнув, выгнула бровь.        — Разве здесь есть что-то «твое»?        — Лидия, я не хочу с тобой ссориться. Я пришел, чтобы забрать свои документы. Ничего более мне не надо, — говоря это, Глэм немного слукавил, ведь в его тайнике отнюдь были не документы.       Девушка пожала плечами, отступая к двери. Перед тем, как коснуться двери, она оглянулась на брата, который даже с места не сдвинулся. По неясной причине она болезненно скривилась, сжимая кулаки.        — Мама ушла, — непонимание отразилось в глазах Глэма.        — Куда?        — Не знаю, — девушка растеряно повела руками. — Собрала вещи и ушла. Через неделю после твоего ухода.        — А ты? — чуть слышно прошептал он.        — Что? Почему я не ушла? — она, прикрыв глаза, помотала головой. — А что мне оставалось делать? Бежать по следам матери? Копаться, как ты в помойке? Бросить все — всю свою жизнь? — в каждом слове слышалась доля разочарования, ненависти и какой-то безмерной боли. А в глазах плескался яд.       Повисла тишина. Было слышно, что происходит на первом этаже: дворецкий, кажется, готовил. Никогда прежде в этом доме не было так тихо. Всегда что-то происходило. Но сейчас все застыло. Только холодный взгляд напоминал о том, что Глэм в комнате не один.        — Уходи, — грубо отозвалась девушка.        — Я не хочу попадаться на глаза Рофту, — парень развел руками. — Ты можешь принести из кабинета отца документы?        — Нет. Если тебе они нужны, сам возьмешь.       Теперь в комнате стало действительно пусто. Лидия с идеальной осанкой покинула его. Ничего удивительно не произошло. Но чертовы кошки продолжали царапать все внутренности. Глэм устало вздохнул, опустив взгляд на пол. Одна идиотская деталь, которая вечно все портит. Все могло бы быть иначе. Если бы за дверью не бродила Лидия, то никто бы и не услышал это. Никто бы его не заметил. Наверное, она с полной готовностью выдаст брата. Нужно спешить.       Ключик снова оказался в ладони. Щелкнул механизм. В совсем узком потайном ящичке лежал помятый пухлый конвертик — старая заначка, которую ему передала мама «на образование». Осталось лишь одним чудом забрать свои документы.       

***

       — Как все прошло, ниндзя? — с порога обрушился шквал вопросов со стороны друга. — На тебя не спустили свору псов? А папаня твой как? Сбрендил, когда увидел тебя?        — Чес, он не видел меня, — блондин устало завалился на постели друга, игнорируя удивленный взгляд.       Старая кровать качнулась и жалобно заскрипела, когда на нее примостился еще один человек — ее хозяин, собственной персоной. Теплая рука коснулась плеча. Точно, как неделю назад. Этот жест, как электрический разряд, ошпарил парня. Когда Глэм повернул голову в сторону друга, лишь увидел сощуренный взгляд, полный совершенно незнакомых эмоций.        — Да, я все забрал, — устало выдохнул парень. — Этих денег хватит на временное жилье. Может быть, даже на год. И документы.        — И что ты планируешь? Ну, помимо планов на побег из этого захолустья, — друг с усмешкой обвел взглядом его скромные апартаменты.        — Не знаю. Сменю фамилию. Буду играть с тобой и ребятами в группе, — Глэм немного нахмурившись, скинул со своего плеча чужую руку. Чес притворно озлобленно взглянул на друга.        — Я все еще жду от тебя благодарности, — гордо протянул он.        — За что?        — Конечно, я не сразу тебя встряхнул, уж прости. Но тогда ты бы так и валялся уставшей гусеницей, — друг пытался изобразить радость, но голос все еще выдавал те унылые нотки полные вины за случившееся. Он снова потянулся вперед, закатив глаза, пытаясь изобразить что-то вроде восставшего мертвеца. Глэм, на свою беду, слишком вяло отбивался. За что и поплатился, оказавшись на полу.       Чес затянулся громким смехом, Глэм лишь тихо усмехнулся, наблюдая за тем, как друг продолжал изображать, какого-то ужасно «жуткого» существа. Усталость как рукой сняло. И все было бы просто замечательно. Если бы этот самый «зомби» в придачу не свалился на него сверху. Глэм сдавлено ахнул.       Глэму было жаль, что он не смог поверить в слова друга, произнесенные совсем недавно. Но Чес оказался, как всегда прав. Даже если сам считал иначе. От чего-то сделалось очень неловко: Глэм неделями беспробудно валялся, не принимал никакой помощи, наверняка доставлял неудобств. И он искренне надеялся, что Чес не затаил на него обиду.        — Ты прав. Спасибо тебе. За все, — блондин провел руками по лицу и вымучено улыбнулся. — Я очень рад, что встретил тебя. Спасибо.        — Я, конечно, очень польщен и мне приятно это все знать, но я рассчитывал на немного другую благодарность…       Глэм резко подскочил с непониманием глядя на друга, ожидая продолжения фразы. Но тот лишь откинулся на спину, уставившись в потолок. Затем он мерно прикрыл глаза, чему-то ему одному известному, улыбаясь.        — Так, я не понял. Чего ты от меня еще хочешь?        — Да так, — он, смеясь, протянул.        — Да так? — Глэм не смог оставаться хладнокровным к происходящему — на губах заблистала улыбка. — Давай-ка, объясняйся, — парень тыкнул локтем друга куда-то в бок, на что он сдавленно прохрипел.        — На этот раз ты не отвертишься! — радостно прикрикнул друг. Его голос немного надломился.        — От чего?        — Поиграем на гитарах? — в веселых глазах снова мелькнул совсем незнакомый Себастьяну блеск. И отчего-то в этих глазах мешалось столько печали, возможно, безысходности и одновременно счастья.       

***

      

Неделей ранее

      Самое отвратительное чувство — это когда тебя разрывает от эмоций, совершенно тебе непонятных и незнакомых. Когда, ты пытаешься успокоиться, но вместо этого лишь громче завываешь, лишь сильнее вздрагиваешь от бесконтрольных всхлипов. Под ногами совсем не чувствовалась опора. Мало того, он совсем не чувствовал своего тела. Все, что он видел, все, что он слышал, все, что он ощущал — это Чес.       Чес, который не впускает его из объятий намного дольше, чем положено. Чес, который глупо извиняется, перебивая самого себя молчанием. Чес, который дрожал не меньше, чем Глэм. Чес, от которого несло крепким алкоголем.       «Прости, что ушел. Прости, что ничего не делал. Я виноват. Прости, прости, прости», — он повторялся снова и снова, словно в бреду, хотя скорее так и было.       Так в неразборчивой тишине прошло утро, стрелки часов уже близились к полудню, а шатен, все не отпускал друга. По крайней мере, Глэм не сопротивлялся. Сложнее всего ему было что-либо сказать, ответить, что все в порядке, что Чес ни в чем не виноват, что ему не за что извиняться. Но у него не выходило выдавить из себя хотя бы одно слово, что уж там.       Чес все мотал головой, перебивая собственные мысли. Он винил себя. Как мог он считать, что все будет лучше? С каждым днем все делалось совершенно наоборот, но он продолжал делать то, к чему привык за всю свою недлинную жизнь — игнорировать. А Себастьяну все это время нужна была поддержка. Его всю жизнь ломали, втаптывали в грязь, ненавидели, а потом, человек, которому он полностью доверился, поступил также. Он пытался самого себя успокоить тем, что он пытался что-то сделать, поддержать. Но знание, что ничем он, блин, не помог, слишком больно терзало грудную клетку.       Себастьян — другой. Всегда был не таким, как Чес. А сейчас и вовсе изменился. Куда делись тот пылкий взгляд, вечно ищущий приключений на свою безумную голову? Куда делась та искренняя улыбка, которой он одаривал весь мир, стоило ему найти какую-то безделушку для своего макета?       Когда-то Чес был счастлив просто видеть друга, когда-то он испытывал настоящий пожар под кожей, стоило Глэму к нему прикоснуться, когда-то ему просто сносило башню от всего, что они вместе вытворяли. Былой азарт и радость пропали после их первого же концерта. Все те теплые воспоминания мешались в грязи из одиночества, тоски и безмерной пустоты, которую Чес из раза в раз заполнял чем-то крепким. Вместо того, чтобы все исправить, он малодушно сбегал от проблем. Разве так поступают друзья? Разве Глэм бы так поступил? Чес, чуть ли не до хруста костей, прижался к горячему телу, которое слабыми руками, пыталось его оттолкнуть.        — Чес, пусти, — сталь в голосе больно резанула по коже. Он больше не Себастьян. Но и не тот Глэм, к которому он привык. От этого сделалось еще больнее и тяжелее дышать.       В горле застрял комок. Безусловно, хотелось что-то сказать, наверное, даже выполнить просьбу друга. Но собственное тело совсем не слушалось. Чес стал причиной таких глобальных изменений, и он не позволит Глэму потерять себя. Он не позволит ему стать таким же, как Густав.        — Ты не можешь все время так сидеть, — он совсем охрипшим голосом прошептал над ухом друга, все еще не отпуская его. Глэм молчал, прикрыв глаза, вздыхая тяжелый запах чужого одеколона и алкоголя, впитавшегося, кажется, в саму кожу. — Мы разберемся во всем. Свалим с этой жопы, будем играть, как раньше. Все будет хорошо. Я это обещаю. Я больше никогда тебя не оставлю одним, — голос разума смешался с градусом коньяка. Глупое желание быть ближе, чем обычно не отпускало его с самого момента, как он пришел. Такое бывает, такое проходит. Но на душе от этого тухло.       Глэм совсем пустым взглядом посмотрел на него, довольно неуверенно отталкивая. На мрачном уставшем лице отразились совсем неясные эмоции. Он попытался улыбнуться, но вышло совсем жалко. Не смотря на слабость и какую-то робость, его ладони лишь крепче сжались на плечах Чеса.        — Я тебе верю, — вместо той стали и холода в голосе звучало что-то совершенно иное. Что-то, что Чес никогда не слышал. Это что-то заставило его улыбнуться впервые за последние недели пребывания Глэма у него дома. Это что-то заставило улыбнуться самого блондина. Очень слабо, едва приподнимая уголки губ, но все же улыбнуться. Точно, как прежде.       Чес жалеет, что он не поговорил с другом раньше, а еще он жалеет, что не сказал того, что его на самом деле терзало. А Глэм жалел о том, что не смог на самом деле поверить в то, что все станет лучше. Но разве может быть иначе, когда рядом лучший друг?       Конечно, он пообещал, что все изменится, пообещал, что преодолеет страх и вернется за деньгами в дом, в котором вырос в страхе. Чес пообещал себе никогда не говорить Глэму о своих чувствах. Все пройдет. Оба внушали себе в это уверовать.       Но никто так и не смог поверить в свои же слова.