Простое и особенное

Дин успевает дважды упасть в лужу, поорать на трех идиотов-водил, напугать случайно встретившуюся девушку и приложиться виском о ветку какого-то дерева, которое он в темноте не заметил, прежде чем утыкается взглядом в знакомый темно-коричневый заборчик. Дождь хлещет, как из ведра – на улицах лужи по щиколотку, и у него вода в ботинках хлюпает, в карманах, в ушах – везде, где только можно и нельзя… Но как-то всё это не особо важно, когда Винчестер с горем пополам перебирается во двор, заносит кулак над темной дверью и стучит четыре раза – громко и звучно, так что эхом в коридоре отдается. Еще менее важным становится, когда дверь открывается. Хейли смотрит на него – заспанная, растрепанная и весьма раздраженная – с десять секунд, и Дин почему-то ждет, что она сейчас отойдет с прохода в сторону и пустит бедного-несчастного охотника в дом развалиться где-нибудь на диване в гостинной. Но Хейли с ним не церемонится. Хейли захлопывает прямо перед носом дверь со словами: «Бухим в волчьей норе не место», – и Дину остается только тяжело вздохнуть, постучать еще пару раз, а затем разместиться на жутко неудобной и узкой лавочке перед окном, укрывшись своей же собственной курткой, которую чудом умудрился не потерять по пути сюда. Он сейчас – как побитая дворняга; уставший, продрогший и без какого-либо желания продолжать жить еще несколько часов до рассвета. У него в ушах – шум, в голове – пустота, ноги ватные, и жизнь дерьмо вообще пиздец какое. Всё у него то через ад, то через задницу. А утром еще и выпадает получить литр заботливо охлажденной кубиками льда воды из графина на голову – в качестве импровизированного будильника. И даже материться и во все стороны посылать со своим жутким похмельем не станет. Потому что справедливо. Потому что Хейли з н а е т. Знает, что если нажрался так где-то, да еще и адрес вместе с дорогой вспомнить умудрился – заварил очередное дерьмо, за которое и кишки выпустить не жалко даже. Знает, что в любом случае нашла бы его где-то поблизости на следующее утро, и смысла держать ходячий бар у себя в комнате нет. Знает, что деваться ему больше некуда. У нее в груди не щимит, жалость не просыпается, даже сочувствия сейчас никакого нет; всей истории не знает, а потому сценарий вполне стандартный разыгрывает. Ее запах перегара раздражает, и он знает об этом. Дин проводит ладонями по лицу, стряхивая воду вперемешку с мокрой пылью, которая налипла, кажется, когда его во второй раз окатила проезжающая мимо машина, садится на лавке, разминая затекшую шею и предательски побаливающую спину, а затем с протяжным стоном опускает голову на стоящий рядом сосновый столик. Получается так аккурат мимо своих ладоней – прямиком лбом о доску и с характерным звуком. А Хейли смотрит. Ставит стеклянный графин неподалеку и руки на груди скрещивает, в одной из них небольшую бутылку сжимая, как будто они уже лет пять женаты, а он домой под утро завалился окосевший и вообще на четвереньках. Не так далеко от истины, кстати, но всё же гораздо проще, чем на самом деле есть. Дин возможно даже был бы рад, если бы всё было так элементарно, а вчерашний день просто выпал из истории, будто он не нажал кнопку сохранения. Ну, а потом просто хэппи энд, все счастливы, как и были. Шик. Блеск. Красота! Только вот Чак слишком говнюк для такого поворота собый. Поэтому Дин лежит на столе перед домом Хейли Маршал, мокрый, воняющий перегаром и сыростью, а еще по ощущениям успел окончательно превратиться из охотника в последнее дерьмо. – Пей, – говорит Хейли и слишком громко ставит рядом с его головой бутылку самой дешевой минералки, которую держит только ради вот таких вот случаев, а затем бросает рядом пару белых таблеток. У Дина мысли перемешиваются в кисель и утопают в дичайшем звоне, от которого хочется рухнуть на пол и сдохнуть на пару часиков. Он закидывает в рот таблетку, тянется к бутылке и делает несколько больших глотков; вода прохладная, соленоватая, до ужаса прекрасная для простой воды и думать об этом не странно. В его жизни куда более странные вещи есть. И чуток легче даже становится – хотя бы одной мизерной проблемой меньше. А Хейли у него бутылку прямо из рук вытаскивает и смотрит выжидающе. Дин выдыхает шумно, пальцами виски трет и локтями в столешницу упирается; объяснения ей нужны, разумеется. «Какого черта – или Люцифера, как уж угодно! – ты снова завалился ко мне среди ночи, Винчестер?» – ну, или наподобие что-то, потому что Маршалл прям так никогда бы не сказала. Дин говорит: – Пиздец, докатился. Дин говорит: – Я всё проебал, Хейлс, – усмехается совсем невесело, скорее истерично уже. Пальцами в свои же волосы зарывается и ногтями царпает по коже. Ей это ни о чем не говорит, конечно. У Дина Винчестера есть слишком много вещей, которые он может проебать, и фиг знает, что попало под раздачу на этот раз. Человек? Ангел? Собственная совесть? Очередной несчастный вампир, с которым посчастливилось скорешиться? Даже иногда не по себе становится от того, как много у него точек давления на самом деле. У Хейли, вон, к примеру, две от силы. И то – за одну из них она сама так надавит, что глазные яблоки через пятки вылезут. Дин на себе уже проверил в их первую встречу; не каждая мать за своего ребенка перегрызет глотки четверти населения небольшого городка. Впечаляющее зрелище было, конечно. Но он бы и сам миллионы за свою кровь уничтожил. И уже. И не раз. И впустую. – Я его монстром назвал. Слова даются трудно, звучат тихо, сипло; Хейли хмурится, голову на бок склоняет и скорее всего думает, стоит ли его выставить за ворота прямо сейчас, чтобы проезжающий мимо лихач Винчестера сбил в качестве акта доброй воли. А у Дина на грудь будто бы все три мира свалились и вдохнуть не дают нормально; у него голова шумит, пульс глухо в ушах отдается, и болит всё изнутри-снаружи, будто бы только боль эта в нем и осталась, а остальное сдохло к херам в один прекрасный момент. Вчера вечером – если быть точнее. Часов в шесть где-то. Интересно, у него отпечаток кулака на роже остался? Остальные-то по телу точно есть, а вот на лице... – Сэм кровь демона пил, – продолжает через минуту где-то; с мыслями долго собирается, странно слишком для себя самого. Вообще он о таком говорить не привык, да и не умеет толком. Но в доме Маршалл всегда язык из прямого узла развязывается почему-то. – Чтобы сильнее стать наверное. А потом ему просто крышу сорвало видимо. А я… – Хейли шаг вперед делает, а Дин голову назад со стоном запрокидывает и глаза прикрывает. – Долбоеб я слепошарый. Внутри по легким скребет, что он ведь всё-таки прав был – это же пиздец полнейший, просто так кровопусканием заниматься; вот только, блять, слишком слабый это аргумент сейчас. Он на эмоциях самого важного человека проебал – нахер правоту и нравственность, они уже смысла не имеют давно. В глазах отчего-то щиплет предательски. Хейли с несколько секунд прислушивается к чему-то, – Дин знает, что проверяет, как там всё в доме с дочкой; слишком много в Маршалл боязни этой извечной, за столько лет угроз укоренившейся – а затем осторожно рядом присаживается и руки к нему протягивает свои по-волчьи теплые. Дин дышит глубоко, нервно, пальцы в замок сцепливает и хочет, чтобы она прямо сейчас ему шею свернула. – Идиот ты, Винчестер, – говорит она тихо, беззлобно – скорее просто с легким укором. А могла бы начать кричать, какой он придурок, может быть даже по лицу заехать... вот только у Хейли одной голова на плечах сейчас есть, и она этой головой понимает, что ему сейчас нотации и гневные тирады ни к чему, да и ей тоже. Пальцами теплыми по затылку водит, будто бы сына, который потерял какую-то игрушку, успокаивает, и Дин выдыхает шумно, потому что именно таким глупым маленьким мальчишкой себя чувствует. Простым, ничего не смыслящим в жизни ребёнком, которому хочется закрыть глаза, а потом открыть – и чтобы всё само собой волшебным образом разрешилось. Вот только не маленький мальчик он, а большой кусок дерьма. Для него такой функции в принципе быть не может. И Дин иногда вообще не понимает, почему его такого до сих пор пускают в этот дом. Один раз он был пьян и всех перепугал. Второй раз – вроде бы тоже. А потом просто на постоянстве прописался как-то; стабильно раз в дерьмовую ситуацию заглядывает. Ему здесь дышится легко почему-то. У него всё внутреннее наизнанку выворачивается, все проблемы, весь пиздец – всё наружу, и всё будто змеиная кожа слезает, оставляя с полными воздуха легкими и парой-тройкой мыслей, как дерьмо это разрулить. Будто бы он… дома. Не в гостях, а так, по-настоящему прям. Странно, если честно, но да. Всё это какие-то волчьи уловки, не иначе. Какая-нибудь там особая магия спокойствия, или еще чего… Может быть в той минералке специальный наркотик, а в таблетках – яд. Может быть это гипноз, может – самовнушение. А может быть он просто поехал крышей, и все это ему время от времени мерещится… Хотя, даже если и так – пусть будет. Ему в самый раз подходит такая (не) совсем нормальная херня. Потому что Хейли сидит рядом с ним, как по идее должна была сидеть мама лет двадцать назад, и пальцами плавно перебирает по коже, так что все внутренние противоречия затухают. А затем тихо выдыхает куда-то в макушку: – Ты ведь знаешь, что делать, Дин. И чуть громче, чтобы точно услышал: – Так хотя бы постарайся исправить это всё. А то я тебе все пальцы на руках поотрываю. Вот так просто. Без вопросов, без банальных фраз и каких-то там попыток успокоить-поддержать. Только один небольшой факт и одна небольшая – но вполне реальная, кстати – угроза. И в этом вся Хейли, – нет, в Маршалл нежности щемящей много, через край даже, но не для него; она вся для Хоуп, а Винчестера пытать будут, он не скажет, что видел, как забота эта теплая просвечивается через грубую волчью шкуру – и в этом вся суть, – в чем-то обыденном, простом, но в то же время особенном каком-то – и поэтому он до сих пор помнит адрес и дорогу к одному-единственному месту, куда хочется возвращаться чуть-чуть чаще. Потому что нет тут ничего такого, что он мог бы за сотню баксов достать в любом городе. Потому что не хватает ему вот так. И потому что здесь Дин впервые за несколько месяцев понимает: у него есть варианты и шансы есть; впервые за несколько месяцев не залезает в свой непробиваемый панцирь; впервые за несколько месяцев молчит и едва заметно, но по-настоящему у л ы б а е т с я. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .