И снова стою у могил

Солнце грустно притаилось за грозовыми тучами близ Диллингена, не смеющее и носа казать из-за своего укрытия, как застеснявшийся актёр из-за тяжёлых портьер. Предпочитает не глядеть на понурый силуэт вампира, что меряет шагами землю, обходя аккуратный могильный ряд со смесью стыда и скорби на лице, в этом своём менторском тоне приговаривая: — Как и любой высший вампир, рождённый и выросший в условиях незнания об идее гуманизма, я, друг мой, имею собственное кладбище. К своему стыду, раньше я пополнял его регулярно, но как только меня наставили, так сказать, на путь истинный, стал навещать его только для ухода за могилами. До… Событий в Боклере, разумеется. Не хотел, чтоб ты узнал про это место когда-нибудь. Регис доходит до первой насыпи. Присаживается на корточки, чтоб сорвать размывающие очертания холмика сорняки и бормочет себе под нос: — Вот это мой первый друг среди людей. Именно он решил обратить мой интерес к человеческому организму в нужное русло — помог мне обучиться основам медицины, разобраться в травах… Был первым, кто меня не испугался. — Алхимик посмеивается, покручивая в руках бутылку самогона, — Ещё подбросил мне потрясающую идею об использовании мандрагоры из исключительно алкоголических соображений. Жаль, он так и не попробовал. Регис вытаскивает из сумки рюмку, немного вкручивает в землю и наливает до краёв. Чокается невесомо со стопкой горлышком склянки и отпивает. — Должен сказать, что, хоть я и был тогда ещё молод и плохо адаптирован к жизни с людьми, смерть настигла его не в моих когтях, а в блаженной старости, в постели, тихо и безболезненно. Я тогда снова запил… Он обращает взгляд к внушительному ряду могил: их порядка восьми, менее аккуратного вида, старые, местами поросшие травой. Вампир тяжело поднимается на ноги, и, идя вдоль этого жуткого памятника его слабоволия, рассказывает: — Вот этих по глупости похоронил, не сжигая. Представляешь, пришлось устраивать трупоедам самое настоящее аутодафе, дабы в их примитивных умах не возникло мыслей вернуться к бедолагам сразу, как они перестанут чуять мой запах поблизости. — Вампир останавливается, вперив тоскливый взгляд в последнюю из насыпей, — Должен сказать, что аромат сожжённых гулей успешно отгоняет большую часть остальных падальщиков. Думаю, стоит использовать это для бестиария. Впрочем, пройдёт ещё десяток лет, и монстры, наконец, переведутся. Эмиель грустно салютует бутылкой ссохшейся земле, хмурит брови и срывает цветок, растущий совсем рядом с могилами. Рассматривает, как на белых лепестках поигрывают скудные солнечные лучи и кладёт его на место погребения, перед которым стоит. Стянутые напряжением плечи с трудом расправляются. — Что я сделал? — Отвечает вампир на не заданный вопрос, — Убил их, друг мой. Та самая бурная молодость, которой я так стыдился, похоронена вместе с ними. Разумеется, это не все, — он ведёт взглядом вдоль могильной батареи, — только те, кого некому было упокоить. Регис, не жмурясь, отпивает самогона. Цокает языком, делая шаг в сторону, дальше по своему кладбищу. Останавливается перед надгробием. Единственным, что здесь имеется: настоящим, мраморным, с барельефом. Вампир долго молчит, всматриваясь в усталое лицо, глядящее исподлобья на монументе, и отпивает ещё дистиллята. Открывает рот, собираясь было что-то сказать, закрывает, в нерешительности смотрит на бутылку и выпивает снова. Он размашистым жестом очерчивает памятник, хрипло начиная: — Это не столько надгробие, сколько, скорее, кенотаф. Останки Детлаффа я отвёз в Назаир, на его родину. Поразительно: назаирцы известны своим разбойным характером, а ему там очень нравилось… — Регис мотает головой, проглатывая вставший в горле ком, — Он однажды гордо показал мне саженцы голубых роз, которые хотел подарить Рен… Сианне, однако тогда она «пропала». Он сломя голову помчался в Туссент, и заботы о цветах я взял на себя. — Эмиель запускает руку в сумку, чтоб вытащить оттуда шесть диковинных цветков. Два из них отделяет от букета и кладёт у изножья монумента. Регис задумчиво проводит ногтем по броши, приколотой к груди, и поворачивается к Геральту: — Не смог заставить себя зарыть её вместе с ним. Я подарил ему эту брошь в знак того, что Детлафф, со всем его упорством, будет тянуться к свету также маниакально и бездумно, как мотылёк, — Регис поджал губы, — и даже если в конце его ждёт пламя, он без колебаний согласится в нём гореть. Это и произошло. Вампир не замечает, как сжатые в кулаке шипастые стебли протыкают кожу. Не чувствует, как осколками карбункула капли бегут вниз, пачкая небесного цвета лепестки. Тяжело вздыхает, и нерешительно шагает к следующей насыпи. — Это Ориана. Надеюсь, ты не в обиде за то, что я забрал её тело раньше, чем ты очнулся, не дав отрубить в качестве трофея её голову. Я тебя не виню, друг мой, и даже не то, чтобы скорблю по ней, однако она была очень смышлёной для своего… Вида. Не заслужила того, чтоб её останки болтались на седле. Но её сгубили инстинкты, которые она не могла сдержать, а твой меч просто завершил начатое. Думаю, Детлафф был бы в ярости, — хмыкнув, Регис кивает на серый камень, бриллиантами у основания которого блестят в скудном свете солнца розы. Алхимик отделяет ещё два цветка, складывая их поверх последнего пристанища бруксы. Поворачивает голову в сторону и шумно сглатывает, не в силах сделать ещё один шаг.

Чернеет близ могил свежая яма.

Регис истрачивает последний резерв своего самообладания: что-то мерзкое, чёрное и болезненное, медленно наполняющее его душу, срывается и топит алхимика с головой. Ему чудится, что он оступился на сыром чернозёме, последний раз в своей жизни, и теперь над ним нависает обрезанное прямоугольником земли хмурое небо. Вампира охватывает животный ужас: тот уверен, что он снова мёртв, лежит опять бесформенной кучей близ колонн, но никто боле не подаст ему руки. Никогда. Регис не выдерживает, бросается к ведьмаку, зарывается носом в волосы Геральта, глубоко дышит, вбирая в себя его запах, и только тогда немного успокаивается. Землистый привкус ворочается на языке, и никакая мандрагора не в силах его заглушить. Ничто боле не в силах. Сжимает ведьмака покрепче в объятиях, целует невесомо в висок, шепчет на ухо что-то о простых, незатейливых истинах, о несправедливости того, до чего мал людской срок, о том, как он устал стоять у могил. Лихорадочным шёпотом рвёт кладбищенскую тишь, умоляя не то ведьмака, не то само Предназначение, саму Вселенную дать ему покоя, не заставлять умываться кровью тех, кто ему так дорог. Вжимается в Геральта с таким рвением и отчаянием, с каким прижимаются к родителям испугавшиеся ночных кошмаров дети. Заглядывает в привычно-спокойное лицо мужчины, сжимая в каком-то болезненном оцепенении его руку, и хрипло шепчет куда-то в рассекающий бледную щёку шрам: — Не бывает выдуманного людьми «Жили они долго и счастливо», друг мой, попросту не существует такого. Слишком людская формулировка для столь нетривиального союза ведьмака и чудовища, ведь в случае с людьми он, хоть и сказочный, а всё ж возможен, люди извлекают из него взаимную выгоду. — травник выливает оставшийся самогон на бревно, где лежит белоголовый, и, выбросив склянку, сплетает пальцы со второй кистью седого, — Что до нас, Геральт… По всем законам подлости я буду жить долго, а ты, смею надеяться, прожил… Счастливо. Руки Региса дрожат, когда он заставляет себя разжать холодные ладони ведьмака, чтобы вложить в них назаирские цветы. Ходят ходуном, когда он пытается зажечь факел. Он до крови прикусывает щёку, поджигая поленья. Смотря на дым, вьющийся змеино к небесам, бессильно валится на колени. Ощерившаяся волчья морда трупным холодом вгрызается в пальцы. Не в силах больше храбриться перед самим собой, чувствует, как щёку обжигает горькая слеза.