хотеть касаться

Ульяна сидит за столом, склонившись над освещенными тусклой лампой чертежами и подперев рукой голову. Легасов не видит, а чувствует, как она устала. Точно так же, как чувствовал в Чернобыле исходящую от реактора радиацию — и её усталость, и радиация проникали сквозь плоть, оставляя ничем не излечимый след. Валерий не понимает, что им движет, когда он подходит совсем близко и опускает руки ей на плечи. Она отрывается от бумаг и замирает, ожидая его дальнейших действий. Легасов легко массирует напряженные мышцы — от спины к шее, а затем запускает пальцы в волосы, слыша, как женщина шумно выдыхает, наклоняя голову назад. — Спасибо, — шепчет Ульяна, откидываясь на спинку стула, и Легасов с удовольствием отмечает, что напряжение с мышц постепенно уходит. — Вам лучше пойти спать, — тихо предлагает ученый, — вы нужны мне с ясным умом. Кроме вас… кроме вас, никто не сможет решить эту задачу, Ульяна. Вы уже спасли всех нас, и спасаете сейчас снова будущие поколения. Она усмехается, и Валерий замолкает. Идиот! Хомюк поднимается со стула и облокачивается на стол, вставая прямо перед ним. Даже в тусклом свете Легасов видит ее красные глаза — сколько она не спала? Двое суток? Что там было в чертовом КГБ? «Меня не трогали», — можно ли ей верить? Его буквально пронзает страх за нее, тупое ноющее беспокойство, что ей могли причинить боль — любую, моральную или физическую, — а он ничего не мог с этим сделать. — Спасибо, — снова произносит ученая. — И за то, что вытащили, тоже. Протягивает руку, ожидая, пока Валерий пожмет ее — он выполняет этот жест вежливости. А потом, лежа в постели, успокаивает себя мыслью, что в нашей стране много настоящих профессионалов — таких, как Ульяна или Борис. Более компетентных, чем он сам. Таких, которые смогут докопаться до правды — заставят себя, несмотря на страх (глухое «У него нет лица», от которого у Легасова мурашки прошли по коже) и усталость. Которые ночи напролет будут сидеть за столом, освещенным тусклой лампой. Которые расскажут всему миру, как делать нельзя. И с этими мыслями засыпает, даже не представляя, что и Щербина, и Хомюк думают о нем то же самое.