Часть 1
31 августа 2020 г., 01:52
***
У Ято не особо много радостей в жизни, несмотря на такой длинный срок, предопределённый Высшей сущностью. Его легко забывают прохожие, могут задеть плечом и равнодушно пойти дальше, скрываясь в безликой толпе. Стоит столкнуться с кем-то взглядом, как тот соскальзывает в сторону и больше не возвращается, а даже если Бог привлекает внимание, то лишь на секунду. Ведь… Его нет для них. Смысла всё это делать не существует. Может быть, его нет в этом мире? Небеса далеки и жестоки, рваться к ним не хочется, стремиться к ним невыносимо больно и бесполезно — Ято им не нужен совсем, ведь никто не любит выскочек. Сталкиваясь с ним, жители Такамагахары морщат носы и отворачиваются, словно перед собой заметили грязное пятно на идеальном, белом фоне. Он портит картину. Заморыш с человеческой земли, проливавший кровь: богов и людей. Стихийное бедствие, стиравшее под ноль деревни в старинные эпохи и устраивавшее прилюдные казни: в канавах, в избах и роскошных императорских залах. Смертоносной тенью за ним следует Бишамонтен, замахиваясь хлыстом, уничтожает злых духов и издаёт злой вопль негодования, не видя перед собой бездыханного трупа Бога Бедствий. Богиня Войны наступает на пятки, точно чует землю, по которой бредёт Магацуками. Успев потоптаться и по её семейным узам, Ято превращает стеклянную бутыль с накопленными деньгами в руке в пыль, как весь клан «Ма», моливший о прощении. После первого взмаха катаной — о пощаде и помощи. От них ведь ничего не осталось. Целая пустота. Пусть держащий своё слово Казума помнит всё, путает свою сошедшую с ума владелицу и уводит дальше, к действующим монстрам. Ято ему безмерно благодарен, но понимает, что вечно бегать не получится. Бесконечный круг побегов оборвётся и выпнет его прямо перед разгневанным Божеством Войны. Монеты катятся по тротуару и звенят, проскальзывая в щели решётки. Бишамон при встрече разорвёт его на части, обуреваемая ненавистью целые столетия. Ято фырчит и вздрагивает, устраиваясь на досчатом лежбище. Сундук для пожертвований в одном из храмов Тендзина впитал в себя весь людской холод, заставляющий отпрянуть и сбежать. Клонит в сон, кажется, постоянно, но, ладонью затыкая рот, Бог Бедствий шляется по городу вновь и вновь, находит себе временное орудие и вершит кару над аякаши, яростно уничтожает скверну на людской земле, чтобы остаться ни с чем. Отпускает шинки, выслушивая очередные злые слова. Ищет — находит. Выслушивает нелестные речи, забирает имя. Отпускает на волю, оставаясь наедине с собой и чужими смертями. Убийство. Пожар. Пытки. Авария. Неудачная операция. Болезнь. Круг Сансары крутится без остановки. Топкое болото из человеческих слёз, привязанностей, предательств и боли, которые он переживает раз за разом, стоит только дать себе волю и уснуть. Без сна не так тяжело, воздух всё ещё поступает в лёгкие и позволяет не содрогаться при дыхании. Шинки сменяют друг друга во сне, их жизни затапливают голову и хочется просто её оторвать, снести с плеч, а вскоре вырвать из груди сердце, которое плескается в крови от душераздирающей боли. Секрет Бога невыносим. Спит на сундуке. Давит зевок рукой. Колесо поворачивается снова, звон и щелчок отдаются в ушах неприятным звуком.Стон. Крик. Выстрел.
Боль.Вскрик. Мычание. Глухой скрежет стали.
А люди всё кричат. Им всё больно. А Ято — злой Бог. Ему нельзя показывать покрытое ядовитыми шипами, впрыскивающими в душу скверну, сердце и доверять, даже если очень хочется. Сансара бешено вращается. Прекратите умирать. Очередное задание от Отца. Он пока не менял своё обличие, но вот-вот упорхнёт, как ничем не обременённая бабочка. Взмахнёт гниющими крылышками — нет его здесь больше. А пока кропотливо рыщет в поисках лёгкой добычи, терзаемой эмоциями и готовой ему отдаться без остатка. Нора морщит кукольное личико почти что счастливо, сталкиваясь с Ябоку нос к носу. Обмахивается ладошкой, словно запыхалась в его руках, разрубая надвое напуганных людей, купаясь в крови и восторженно подмечая то, как плоть расходится под её остриём, как рвутся сухожилия и мышцы от её беспечным атак. Ей нравится эта игра, в которой победитель всегда она. Не Ято. Она напоминает ему, как легко расходилась кожа у Сакуры, когда она лишала её жизни. Смеётся и скалится. Только не Ято. Никогда не он. Никакого удовольствия. Она топит его, винит в своём положении кого угодно, но только не Отца. Это начинает раздражать и выматывать; желание этим заниматься окутывает с ног до головы отвращением — ему Ято не противится. — Знаешь, Ябоку, — зовёт Хииро ласково, но её сухая улыбка надменно сверкает на лице — насмешка. В карих глазах вязкое болото, равнодушия навалом; шинки тянет за собой, на кровавом дне ей слишком одиноко. Нора кажется равнодушной, но Магацуками всегда знает, как выбить её из привычной колеи, пусть и приходится выдумывать новые способы. — Мне понравилась наша сегодняшняя игра. Хочешь повторить? Я люблю играть вместе с тобой. Ято на неё не смотрит и уходит, устало поправляя ободранную тряпицу на шее. Голову легко захлестнуло раздражение, предвещающим беды, густым облаком заполняя собой всё вокруг. А вскоре пришла и измотанность. Нора перестаёт улыбаться. Её рот превращается в распахнутую бездну, из которой изрыгается чернильная мгла. Почти что нефтяная тьма. — Ябоку. Стой. Отец будет зол. Ты же не-… — Ухожу. — Бог лживо улыбается и жмурится, закидывая руки за голову. — Скажи ему, что Ябоку крикнул слово «Пока» перед тем, как бросить тебя одну. Уходить «по-английски» она позволяет только себе. Бог знает, что не простит. Читает по её гневу, испещряющему фарфоровое лицо в кривую маску. Замечательно выглядит. Интересно, а она треснет? — Я ждал этого дня. Однако я плохой мальчик, Хииро. А ты хорошая, но наивная девочка. Но Ято вырос из их игр — Ябоку растворяется, как к рассвету отступает ночная синева.***
Баночка прохладного пива приятно радует глаз и саднящее от жажды горло, Ято ухмыляется, откупоривая её и делая глоток. Мир мгновенно преображается, обретает яркие краски и манит своей необычайной палитрой цветов. Холодное питьё смачивает рот, а Бог Бедствий задумчиво ковыряет носком сапога землю, чуть притаптывает. Заняться ему нечем. — Дяденька в спортивном костюме. Дяденька, дяденька! Или есть чем. Невероятно, однако работа сама пришла к нему в руки. Поворот головы — Ято позволяет себе вздрогнуть от удивления и зайтись в кашле. Мальчик смотрит пронзительными глазами, поджимает губы и хмурит брови домиком. Такой же маленький, как Ято в детстве, он производит впечатление… Не самое приятное, надо сказать. Русые пряди на солнце отливают медью, взбиты в птичье гнездо и топорщатся во все стороны, как у всклоченного воробья. Голову он вжал в плечи, словно пришёл не за помощью, а за лишними тумаками. На запястье наливаются пурпурным оттенком пятна, складывающиеся в очертание огромной для ребёнка ладони. Ято помнит, как отец озадаченно хмурился, когда они с Норой переставали играть и приносить отрубленные уши в качестве подтверждения победы. Помнит, как прилетало Хииро за его оплошности. Похожие следы. Кожу прожигает детство — почти насквозь. Это всё было сотни лет назад. Эти тёмные века он видит в одном треклятом ребёнке с кровящей ранкой на верхней губе и синяками на руках. Не хватает только слёз обиды. Магацуками считает, что их отсутствие можно принять за хороший знак. Мираж Ябоку в кимоно распадается осколками, бьющими резко, ввинчивающимися в сознание. Утирать глаза мальчишке, что похож на отражение в зеркале (с разницей лишь в возрасте), не шибко и хочется. Почему-то тело прошибает полузабытой дрожью. — Чего? — Довольно резко повернувшись к нему окончательно, Бог Бедствий взирает из-под чёлки, тайно надеясь, что подобное поведение малыш не примет на свой счёт. Сконфуженно умолкнув, Ято пробует сказать мягче: — Что-то случилось? Не отталкивай. Выслушай. Подожди. Воробушек смотрит на что-то позади Бога, загнанно пищит и отходит на несколько шагов назад, с каким-то пугающим ужасом утвердительно качая головой. Он не может вымолвить ни слова, шелестит губами, размазывая по рту кровь. Ято не знает, зачем оборачивается. То ли напиток ударил в голову, то ли он вспомнил, что больше не сеет разрушения, не убивает людей. Ято похоронил Ябоку, втоптал его порочный титул в грязь и почти забыл. Как страшный сон. Ребёнок смотрит на детский кошмар, а Ято ему вторит. Перегар чувствуется за версту, а пьяный крупный мужчина шатко ступает с закрытыми глазами вперёд, будто вырубился во время ходьбы. Ябоку убивал таких пачками, не чураясь грязных дел. Мальчик неуверенно приближается к «дяденьке», вжимается в его колени, а потом медленно оседает на асфальт, стараясь скрыться от угрозы под скамейкой. Как будто доски спасут. Они никчёмны, на что он надеется? — Помогите. Взгляд, полный мольбы и надежды, устремляется прямо на Ятогами. В глотке пересыхает, а вдохнуть не получается — детские глаза, как кость в горле, скребут его совесть, цепляются за неё пальчиками, утягивают в пучину отчаянных молитв. Божеству чудится в детских зеницах огонь. Слабый, беспомощный, но упорный. Какой из Ято выходит Бог, если он не помогает тем, кто страстно хочет жить? — Хорошо. Ятогами поднимается на ноги. Оседает на корточки, лохматит космы мальчишки и вытягивает из-под лавки, ласково поглаживая по спине и поднимая на руки. Детские ладони доверчиво липнут к шее, оплетают душащими лианами и не желают отпускать. Богу Бедствий не трудно помочь ему спастись и спасти себя от памяти, ревущей в подсознании. Шаг. Малец дышит через раз — судорожно втягивает ртом воздух, словно вот-вот лишится и этой возможности. Второй. Третий. Четвёртый. Нора срубает горизонтальной гранью голову преследователя. Ятогами смотрит ей прямо в глаза и кивает одобрительно, вынуждая заскрежетать зубами. Он бежит с ребёнком на руках через дворы, вслушивается в восхищённое сопение и понимает, что внутри, на его удивление, спокойно. Ладошки на шее перестают так сильно сдавливать и драть ногтями кожу. Мальчишка щурится и дёргает за тёмные пряди, смеётся с лица Ято, а Бог с нервным смешком убеждается в том, что смотрит на себя в детстве. Поразительная отходчивость и беспечность. Изнутри рёбра царапают кошки — чёртова тоска безупречно разъедает его воспоминаниями, как кислотой. Кажется, что столь искренняя улыбка на детском лице черпает скверну из доброго сердца и швыряет Магацуками прямо в глаза. Подавись, Ябоку. Ято обнимает мальчика крепче, стараясь спрятать его от огромного жестокого мира. Глазницы обжигает, а веки дрожат — Бог Бедствий гладит малыша по голове, треплет пушистые волосы. — Дяденька, почему вы плачете? — с беспокойством вопрошает спасённый, обнимая мужчину за шею. Его радужки пылают огнём и плавят тёмный янтарь. В глубине души затухает водоворот чувств из зыбкой беспомощности и склизкого отчаяния. — Вы хороший! Мама говорит, что хорошие люди не должны плакать. Слёзы вниз по щекам. Рвутся к подбородку, чтобы соскользнуть на землю солёными каплями. Чёрт, как же он ненавидит собственные слёзы. — У тебя хорошая мама, малец, — кивает мальчонке, когда просыхают от слёз глаза, пусть и щипят, а вскоре задаёт вопрос: — Как тебя хоть зовут? — Угу, мама самая-самая лучшая! А-а, а меня зовут Тсуна! Хотите, я с ней познакомлю? Пожа-а-алуйста! — Детский голос срывается на шёпот, словно ожидая услышать отказ, но гласные звуки мягко тянутся. Внутри прорастают нежные цветочки ромашек; их стебли струятся по рукам Бога, оплетают пальцы зелёной верёвкой, связывающей его с этим мальчиком. Белые лепестки — невинность и наивность этого ребёнка, которыми он одаривает Ято, жёлтая сердцевина — яркие глаза, лучащиеся светом. Раскалённое золото капает Магацуками в глаза, медленно скользит по стенкам горла, впитываясь изнутри самой главной драгоценностью — нежностью. Этот Тсуна щёлкает его по носу и вновь заходится в смехе. Забавный ребёнок со странными повадками, как у добродушного зверёнка. — А Вы — Ято! На куртке написано, я немножко умею читать. А Вы научите меня читать? У меня есть пять йен! А ещё мне нужно убрать комнату… Я найду ещё пять!.. — Научу, — с небольшой заминкой отвечает Магацуками, умиротворённо смотря на проплывающие по небу облака. — С комнатой тебе помогу, но маме об этом не скажем, хорошо? И сделаю даже не за пять йен. — Ой. А за сколько? — Вновь хмурит брови, смотря с таким непониманием, что сжимается грудная клетка. — Даром. Я ведь Бог Счастья. — О-о-о, — понятливо бурчит малыш. — Ято-сан крутой! Да. Крутой. Крутой Бог, рубящий аякаши по ночам, чтобы те не нарушали покой его сына. У Савады Наны поразительная проницательность, обеспокоенное выражение лица и нежная улыбка. Та самая, предназначенная лишь любимому ребёнку. Материнская. Ято рос с отцом и Норой, отрезал убитым людям уши и тащил отцу в качестве трофея, а после скудной похвалы нанизывал на тонкую леску и закидывал на кривой гвоздь. Первым хорошим человеком в его жизни была Сакура. Смотря на хрупкую мать-одиночку, Бог не жалеет, что проникает этой семье под кожу, дышит с ней одним воздухом и помогает Тсуне с уроками. Счастлив, что может урвать как можно больше человеческого, подарить другим счастье и улыбки. Тсунаёши льнёт к нему, как котёнок, жаждет отцовской поддержки, и Магацуками отдаёт ему всё без остатка, помогает ему с письменностью, учит рисовать. Савада Иемицу не появляется в доме уже как третий год. Откупается деньгами — Тсунаёши дерётся с одноклассником, назвавшим его брошенным сыном. Бьёт в нос слабо, получает в ответ, но не мнётся и даёт отпор. Ято клеит ему на пальцы пластыри и мажет пахнущей травами мазью синяк на скуле. Тсуна надувается, шипит от дискомфорта, но льнёт к боку и засыпает под крылом у Ято, во сне бурча что-то про папу. Сердце пропускает удар, а ромашки в него вгрызаются крепче. На листе бумаги нарисованы карандашами трое. Забирая из детских ладоней такой подарок, Ято обливается слезами и улыбается. — В следующий раз я сделаю тебе храм! — Тсунаёши ослепляет своим светом. Но его тепло обволакивает и прогоняет тоску. Светлый и яркий. Ято боится, что его могут сжечь и затоптать. — Ты лучший, папа! Никогда-никогда тебя не забуду. Веришь? — Верю, Тсуна!***
Тсунаёши в почти забытом со временем Саппоро появляется на мгновение, исполняя поручение Реборна. Ято видит его, сталкивается нос к носу прямо в том переулке. Ято хочет забыть. Мятый лист плавит сердце через ткань. — Простите, что толкнул! — Тсунаёши запинается, у него трясутся ноги так же, как в детстве. Он заметно подрос, но детские черты и образ нахохлившегося воробушка из памяти Ято не уходит. У него становятся мокрыми ресницы, крупные капли стекают по худым щекам. — И… П-почему у Вас такое знакомое лицо? — Ох, понимаю, не извиняйтесь! Простые прохожие иногда напоминают близких, всё в порядке. — Магацуками активно машет ему рукой, пряча за веками стеклянные глаза. Больно. Он ведь помнит его совсем маленьким, дёргающим его за штанину и прячущимся под лавку с мясной булочкой под заливистый смех Наны. Ворчащим над пододеяльником, запутавшимся в углах одеяла и просящим помочь убрать комнату. Помнит, как возмущённо Тсунаёши выводил кандзи, путаясь в незначительных отличиях. Как они вместе воровали из кухонного ящика конфеты, спрятанные на полдник. Тсуна был ему как ребёнок. Звал папой. Ято его любил. Признал своим отцом. Просто мальчик вырос. У всех вырастают дети, разве Бог Бедствий — исключение из правил? Нет. Люди его не запоминают надолго. Это его судьба. Злой болезненный рок, оплетающий колючими шипами с каплями яда горло. Ято переживёт. Он справлялся и не с такими потерями. Божеству и человеку идти по одной дороге нельзя. Тсуна усердно вглядывается ему прямо в глаза и трясётся, задыхаясь от рыданий. Выискивает какие-то черты, способные дать ему подсказку. Ну же. Что-то важное ускользает. — Постойте! Ещё немного… Немного… Я точно вспомню!.. — Не нужно. Тсуна, знаешь… Я в тебя верю, — хрипит Бог, переставая улыбаться. Кладёт ладонь на чужую макушку и треплет волосы. Сердце сжимается. Внутри вянут робкие цветы надежды. — Нет! Я вспомню. Подождите… Чуть-чуть… Пускай. Пусть иссушатся. Пусть увянут. — Я оберегал тебя в детстве. Ято, помнишь такого? Просто уже увяньте, будто не было. Вместо них всё равно прорастёт сад из гнилых красных роз, таких порочно-алых, ненавистных и чужих. В этом саду точно будет зловонно пахнуть, а арктический холод никогда не отступит. Ято будет любить своего сына в сотни раз больше Иемицу, так подло укравшего у Бога Бедствий счастье, и помнить, даже если все будут ненавидеть маленького птенца, ввергнутого в мир кровавых расправ по чужой прихоти. Будет оберегать, прячась в тени. Даже если Тсуна не вспомнит. Даже если не заметит. Настоящие родители защищают своих детей до последнего своего вздоха. В конце концов, двадцать пятый кадр был лишним. — Я ждал тебя, пап.
