Последствия прогулок в версальских садах

— Господи, где ты был? — Филипп встревоженно бросился в сторону Шевалье, едва тот успел переступить порог покоев, и подхватил его, чтобы довести до кровати. — Гулял, — хрипло ответил тот, постаравшись улыбнуться, но тут же скривился, видимо, от приступа боли, — лунные ночи в версальских садах, знаешь ли, способствуют… успокоению… — Молчи, — только и успел Филипп бросить в его сторону, прежде чем отдал приказ принести воды и чистых полотенец. Попытался приказать позвать доктора, но Шевалье категорически замотал головой, так что он, настороженно его осмотрев, отказался от этой идеи. Все его лицо было в ссадинах, на которых еще свежая кровь была перепачкана с грязью, а лишь на прошлой неделе сшитый новый камзол превратился в изодранную, безнадежно испорченную груду ткани, снять которую вышло далеко не сразу и не без болезненного шипения. — Я собирался послать за тобой стражу, — оповестил Филипп недовольно, когда первоначальному шоку уступило место волнение, и теперь он пытался стирать кровь с его лица, постепенно наблюдая, как и полотенца, и прозрачная вода окрашиваются в мутно-красный цвет. — Лишние хлопоты, — с долей напускной гордости, на которую был способен в таком состоянии, отозвался тот, тут же зажмурившись, когда полотенце в очередной раз прошлось по свежей ране на щеке. — Где ты был? — с каждым повтором этого вопроса Филипп ощущал все больше внутреннего напряжения. Как будто над ним намеренно издевались, и пусть он уже десять раз осознал свою ошибку, это не означало, что нужно было мучить его неизвестностью. — Садовник твоего брата высадил потрясающие молодые деревья в западной части сада, что в дальней стороне озера. Я уверен, пройдет два-три года, и среди них не будет ни одного, которое не дало бы Версалю щедрого урожая… Но речь его прервалась внезапным вскриком: Филипп, выслушав эту потрясающую по своей смысловой наполненности тираду, с силой нажал на один из порезов прямо через полотенце, причиняя боль просто для того, чтобы наконец обратить на себя внимание. Вглядывался в его лицо он при этом очень зло. — Какого черта ты творишь? — резко отклонившись от него, Шевалье коснулся пальцами того самого места на щеке, где был порез, и действительно прекратил глупые разговоры, теперь уже перепуганно смотря в его лицо. Пауза затянулась на несколько долгих секунд. Филипп боролся с желанием повторить то, что сделал недавно, чтобы наконец получить ответ и уйти прочь из комнаты, ощущая себя лишним в своих же покоях наедине со своим же любовником. Как тому это удавалось — он не понимал. Но стоило Шевалье взглянуть на него вот так: со смесью искреннего испуга и уязвленной гордости — и чувство вины давало о себе знать, причем так явно, что его невозможно было игнорировать. — Иди сюда… — выдохнул он, предприняв попытку притянуть его к себе, но тот повел плечом, продолжая смотреть на него с недоверием. — Не трогай. — Я прошу, — в конце концов сдался он, самостоятельно подсаживаясь к нему ближе, чтобы мягко провести по щеке пальцами, все еще влажными от долгого держания мокрого полотенца. В ответ на этот жест Шевалье только вгляделся в его лицо, и Филипп ни за что не произнес бы вслух, что выглядел тот куда более беззащитным, чем хотел казаться, в особенности со все еще перепачканным кровью лицом. — Это ведь от шпаги, — спросил Месье полушепотом, хотя как вопрос это и не прозвучало, скорее как утверждение. — Возможно, — тот неопределенно фыркнул и тут же поморщился: использовать ту же мимику, что и всегда, когда на лице начинала засыхать кровь, очевидно, было неприятно. — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — моментально и с вызовом переспросил тот, и его глаза недобро блеснули, так что Филипп только примирительно покачал головой, давая понять, что не станет продолжать эту тему. Не хватало добавить к новым ранам еще более свежих. — Ничего, — прошептал он, еще несколько раз проводя кончиками пальцев по его щеке. — Если бы ты в таком виде появился в салоне, восстанавливать репутацию вечно безукоризненно разодетого графа пришлось бы еще лет пять. — Мой дорогой, — тут же отозвался Шевалье, не сумев промолчать на это, на что и был расчет, поскольку блеск в его глазах появился моментально. — Я устанавливаю моду во дворце. Если бы я появился в салоне в подобном виде, на следующий день это стало бы новым смелым веянием. — Людовик бы не одобрил, — хмыкнул Филипп, понимая, что негласные извинения приняты, и настроение Шевалье уже не будет скакать из крайности в крайность, так что спокойно поправил его волосы и попытался продолжить вытирать полотенцем его лицо. Тот быстро отвел его руку в сторону, опять прошипев что-то о том, что он делает это слишком неаккуратно. А потом неожиданно, словно и не было только что между ними недосказанности, склонил голову набок, рассматривая его с хитринкой во взгляде, причем этот взгляд был хорошо известен Филиппу: за ним всегда следовало нечто либо безумное, либо развратное, что в конечном итоге было зачастую одним и тем же. Момент, когда Шевалье потянулся к нему за поцелуем, он практически упустил, но не ответить не смог, однако то, как его за секунду утянули на кровать, он уже уловил и попытался пресечь. — У тебя в крови руки, лицо, шея и вся одежда. И тебе явно больно двигаться. Считаешь, это предельно подходящий момент? — хотя спрашивать это и не продолжить его целовать было непросто с учетом того, что его уже совершенно несдержанно притягивали все сильнее. — Чем тебе не антураж? — вальяжно поинтересовался тот, едва удерживаясь одновременно и от улыбки, и от того, чтобы не поморщиться. — Так, слушай! — заявил Филипп недовольно, предприняв попытку подняться, которая не увенчалась ни малейшими намеками на успех. — Ну нет, — фыркнул Шевалье, и прежде, чем Месье успел бы изобразить праведный гнев, он моментально вовлек его в настолько чувственный и глубокий поцелуй, что говорить что-либо перехотелось совершенно. По крайней мере пока он не зашипит в очередной раз от боли из-за грубого прикосновения. Как и всегда, никакой определенности. За исключением, пожалуй, того, что слово «антураж» было употреблено не просто так, но догадаться, что именно творилось в голове Шевалье, сегодня, видимо, решившего проявить мазохистские наклонности, было практически нерешаемой задачей. Особенно когда думать так настойчиво мешали. А уж о том, где именно и какого, собственно, черта, он пропадал почти сутки, а вернулся в таком состоянии, будто его потрепали собаки, они еще поговорят утром, если он не проболтается в течение ночи. Как минимум об этом Филипп найдет способ позаботиться, раз уж тот отказался дать ответ сразу и добровольно. Неопределенный жест в сторону слуг, все еще ожидавших дальнейших распоряжений, дал понять, что они больше не нужны, что всегда служило негласным позволением для Шевалье творить все, что ему вздумается. А судя по тому, как настойчиво он углублял поцелуй, несмотря на явный дискомфорт, которого не мог не ощущать, на этот раз пришедшая в его голову идея должна была действительно быть на грани.