Солнечная тропа

Наверное, им с Драко следовало поговорить сначала. Но одного пожатия руки хватило, чтобы дыхание сперло. — К тебе или ко мне? — В твою комнату в Малфой Мэноре. Драко понимающе ухмыльнулся. Взял ее за руку и трансгрессировал их. Гермиона вспомнила, что не попрощалась с Гарри и Роном, так быстро все случилось. Но они взрослые мальчики — хотя насчет Рона она сомневалась — они все поймут. Оказавшись в его комнате, они некоторое время смотрели друг на друга, не выпуская рук, а потом она потянулась к нему. Или это он потянулся к ней — Гермиона не помнила, потому что весь мир растворился. Она положила ладони Драко на бедра, когда ощутила спиной холодный воздух, а следом лязгнуло распахнутое ветром окно. Тревожный запах грозы ворвался вместе со сладким ароматом роз. Это отрезвило. Драко сказал, что он благодарен ей, но он не говорил, что любит ее. Руки замерли. — Драко, — сказала она, отталкивая его. Она не тот человек, кто может переспать с бывшим любовником после того, как у них все закончилось. — Хм, — он поднял на нее взгляд. Рука Драко неохотно соскользнула с ее талии. — Драко… И она не может переспать с ним вот так просто, зная, что у него есть девушка. — Черт, Грейнджер, Малфой Мэнор сегодня же развалился бы на куски, если бы ты сделала это, — проворчал он. — Ну, скажи, что там опять в твоей голове? — Я не встречаюсь с Роном, — зачем-то сказала она, не зная, какого ответа ждет от него. Ведь в прошлом Малфою было наплевать на то, что она была с Роном. — Астория всегда говорила мне, чтобы я с тобой поговорил, — отозвался он наконец. Интересно, что он ей рассказал? И почему именно ей? Хотя и так понятно… — Ты ее любишь? — наверное, с этого и стоило начинать. — Грейнджер… Он мог бы назвать ее Гермионой. — Мне было с ней хорошо. С одной стороны, она испытала облегчение, услышав слово «было», а с другой… А что она хотела? Это только в дешевых женских романах бывшая девушка — адская стерва, дура, уродина и шлюха, от которой бедный герой не знает, как избавиться. В реальности она могла быть настолько близким человеком, что он рассказывал ей то, что не рассказывал никому. — Хотя бы честно, — смогла сказать она. — Ты тоже была с Уизли, — ответил он холодно, — все время после войны. Гермиона почувствовала ужасное недовольство. И оно было не только в ее разгоряченном теле, которому так отчаянно не хватало близости Драко, хуже — огорчение было в душе. Он должен узнать правду. — Дра… В комнате внезапно стало темно. Ветер со стуком ударил в окно потоками ливня. Холодные капли долетали до Гермионы. Она почувствовала, что тело покрывается гусиной кожей там, где только что бежали мурашки от прикосновений Драко. Он закрывал ставни, пока она беспомощно смотрела на него, стараясь подобрать слова. Драко закончил и обернулся к ней. Его волосы были растрепаны еще ее руками, а теперь и ветром, а его лицо и перед рубашки стали влажными от дождя. Драко долго смотрел на нее. Его глаза были того же цвета, что небо за окном. — У меня не было выбора, — сказала Гермиона. И она поняла, что он знает — она говорит не о Роне. — Я знаю, — ответил он. Молнии в окне за его спиной разрывали небо на куски. — Я… — Я же сказал, что благодарен тебе за все… — Но есть… — Да, Гермиона… Я знаю. Гермиона. Как же хотелось, чтобы он просто подошел и обнял ее. Наконец он спросил: — Так какое воспоминание ты у меня забрала? Как он узнал? Она стерла все. Все подчистую, хотя ей эгоистично хотелось оставить хоть что-то. Тогда на той поляне, которой уже не существует, — ясени растут слишком быстро, и там, где была поляна, теперь густой лес, — ей хотелось оставить хоть что-то, хоть что-то о себе. Но, наверное, Драко был для нее действительно особым человеком, если она отдала его — отказалась от него ради его безопасности. — У тебя есть омут памяти? — Был где-то у отца в кабинете, — дождь теперь с визгом бил в окно, останавливался на секунду и снова ударял. — Пойдешь со мной? Нет, она не хотела снова попасть в кабинет Люциуса! Она не могла забыть его до сих пор. И дело было не в темной магии, которую она там ощущала, даже не в Люциусе самом, а в том, что эта комната напоминала ей ту ночь. — Я подожду тут. Драко посмотрел на нее долгим взглядом, кажется, понимая ее, затем вышел в гостиную. И ушел через камин. Темно. Только всполохи молний освещают комнату. Гермиона часто видела эту спальню и гостиную во сне и иногда даже просила, чтобы они ей приснились. Это был самый сладкий и самый болезненный сон, потому что Драко всегда был в нем, но она никогда не могла его коснуться. Этот сон никогда не имел продолжения и заканчивался пробуждением. И вот она тут. Снова одна. Здесь все так же, как в ее памяти, — и немного иначе. В спальне больше не было детских вещей. Но в гостиной над камином висело то самое зеркало. Когда-то оно спасло ее жизнь. Казалось, оно стало еще тусклее, чем прежде. Столик у кресел был пуст. Интересно, Драко тут вообще бывает? Бархатная обивка дивана была потертой, как и ковер, а прежде Гермиона это не замечала. Она воспользовалась тем, что Драко ушел, чтобы сходить в туалет. На полке, на том же месте, стоял тот же парфюм. На дне было столько же жидкости, как в тот день, когда она вся пропиталась его запахом. Гермиона сняла крышку и, не колеблясь ни секунды, вдохнула аромат. Он был едва слышен. Но этого хватило, чтобы всё, что она пережила когда-то, всё, что было внутри ее: все те чувства, все ощущения, она сама прошлая — ожили от одного вдоха. Гермиона продолжала упиваться ароматом, когда дверь распахнулась. — Извини, — Драко стал поспешно закрывать дверь, но увидел флакон в ее руке и на секунду застыл. Кровь прилила к щекам. Гермиона оставила флакон и вышла. Ливень не прекращался. — Напоминает школу, да, Гермиона? Она не помнила, когда в последний раз видела такую сильную грозу. Дождь всегда заставлял ее забывать о чувстве времени, и сейчас время так же остановилось, а вместе с ароматом духов Драко, с его близостью, Гермиона вся переполнилась чувствами. — Нет, — ответила она, наблюдая, как за окном вспыхнула молния, и добавила, удивившись тому, как спокойно прозвучал ее голос: — Тебя. Прогрохотал гром. Драко смотрел на нее. Затем сказал: — Такое чувство, что мы и не расставались. Именно так. Омут памяти стоял на столе. Драко выдвинул ящик. И, пока он рылся в нем, Гермиона заметила внутри — или ей только показалось — сухой колокольчик. Нет, наверное, показалось. В прошлый раз она использовала всё. Или? Драко, наконец, нашел маленький пузырек, чтобы собрать в него ее воспоминания. Он был невидим поначалу, но едва Драко потер его пальцами, он проявился. Сердце на миг остановилось. Драко зажег люмосом свет на конце палочки и стал внимательно осматривать омут. — Я вспомнила, как носила тебе ужин, — сказала Гермиона, подходя ближе и заглядывая ему через плечо. Что он там возится? — Да, я помню, — ответил он. — Ты смотрела на меня так, будто хотела нахлобучить мне этот поднос на голову. — А ты ни разу не прикоснулся к еде, — вспомнила она. — Боялся, что я тебя отравлю? — Или подольешь амортенцию в мой чай. — Драко, — сказала она, вдруг понимая, что дождь уже не бьет по стеклу, и в комнате стало очень тихо, — амортенция не длится долго. Он нахмурился. Это брезгливое, недовольное выражение лица она помнила со школы. — Смотри, — он скользнул по ее руке пальцем, затем указал на омут. — Да, — ответила Гермиона, не видя, что он показывает, — вся ощущая только его прикосновение. — Вот тут. Ее сердце упало, когда она увидела. По омуту от одного края до другого шла трещина. — Он сломан, — сказал Драко холодно, — воспоминания будут искривлены, если мы опустим их сюда. Гермиона не знала, что хуже: близость Драко, которой она не могла воспользоваться, или то, как жестоко над ними посмеялась судьба в виде треснувшего, как его воспоминания, омута памяти. Значит… Да, никак… И? Всё? Всё осталось в прошлом? Зачем его ворошить… Если только… И тут уже ничего не поделать и не исправить. — Сломан, — подтвердила она, внезапно ощущая, как холодно стало в комнате после дождя. Я так тебя люблю. — Хочешь, я загляну в твою голову? — предложил Драко. Он подошел близко, хотя для легилименции это было не нужно, и поднял палочку. Это была другая палочка. Его палочка — та самая палочка — всё еще была у нее. Гермиона надеялась, ждала, что он придет за ней сам. И еще его палочка — это все, что у нее от него осталось. Гермиона не колдовала ей никогда. Но она чувствовала его энергию, когда касалась палочки, как если бы Драко был рядом. Но ведь он не пришел. — Профессор Снейп говорил, что для легилименции не обязательна палочка. Если ты, конечно, не хочешь выудить какое-то особое воспоминание или мысль. Но кое-что нужно всегда, — Драко нахмурился. — Надо быть равнодушным к тому, что ты ищешь. По крайней мере, в момент поиска. Иначе есть вероятность, что ты примешь желаемое за действительное. Что он хочет этим сказать? Он не может сосредоточиться? Или что? — Я думаю, это неважно, — сказала она быстро. — Воспоминание… — Мне важно. — Это в прошлом. Это воспоминание ничего не изменит. По крайней мере, мои чувства такие же, как тогда. — Я думаю, ты права… — согласился Драко, — это ничего не изменит. Его аромат заполнял легкие. Прошло больше двух лет, а ощущения те же самые. — Как ты узнал, что я стерла твое воспоминание? Он посмотрел на нее долгим взглядом и опустил палочку. — Пятно на моей рубашке, Грейнджер. Она помнила. Раньше она хотя бы могла плакать — сейчас все ее эмоции стянуло в холодный комок в горле. — Ты догнал меня, когда я сбежала, — проговорила она чуть слышно. — Что? — Драко стал бледнее обычного. И Господи, как ей хотелось коснуться его! — Ты догнал меня на той поляне! Его глаза из темно-серых стали почти голубыми, и все от того, что между туч пролегла солнечная тропа и осветила комнату. Лучше бы продолжал идти дождь. Невыносимо, когда весь мир снова и снова отходит от грозы и радуется… как всегда. Как всегда после бури. А ты стоишь перед человеком, которого не могла забыть ни на день… и не знаешь, какие слова сказать. — Что там произошло, Гермиона? Я просто нашла тебя и сразу же потеряла. Она не сразу смогла ответить. — Ты рассказал мне, что произошло на самом деле. Всё, что ты сделал с того момента, как вытащил меня из подвала. — Рассказал тебе всё? — Драко снова нахмурился. — Да, — ответила она. Ей стало тяжело говорить. В горле стоял ком. — А потом сказал, чтобы я стерла твои воспоминания о нашем разговоре, — она задохнулась. — И я их стерла! — Это все? — Драко забарабанил палочкой по столу. Такой знакомый жест. — Я ничего не хотел узнать? — Хотел, — призналась она. Он бросил палочку на стол к бесполезному омуту памяти и вперил в Гермиону взгляд. — А ты? Зачем он так мучает ее? — Я? Гермиона оглядела его. Он был все тем же гребаным совершенством. Теперь он не носил дурацкую челку, но волосы оставались такими же светлыми. Теплый солнечный свет снова делал их золотистыми, как в детстве. Его кожа была такой же бледной, но под глазами больше не было кругов. Между бровей осталась морщинка как напоминание о войне. На предплечье, возможно, все еще чернела метка, но Гермионе стало наплевать на это еще тогда. Он был одет в светлые рубашку и брюки, но Гермиона помнила, как сексуален он в черном. И она бы не отказалась увидеть его в черном еще раз. — Я сказала, что должна трансгрессировать, — ответила она наконец, — тогда ты подошел и… Она сократила то небольшое расстояние, что еще оставалось между ними, и которое, казалось, совершенно его не волновало, но сводило ее с ума. — … и ты обнял меня вот так. — Гермиона положила одну его руку себе на талию, вторую на плечо. Драко едва касался ее, но руки не убирал. Ее сердце пошло вскачь. И, может быть, ему все равно, может даже он ее ненавидит, может она нужна ему, только чтобы разок с ней переспать, но она не хотела, чтобы он уходил. Она не хотела, чтобы всё закончилось так. Она не хотела терять его во второй раз. И она вцепилась в его плечи так, словно это могло что-то изменить. — Грейнджер, это больно, — сказал он. — Тогда ты не жаловался, — ответила она севшим голосом, чувствуя, что глаза наполняются слезами, — но да, это было чертовски больно. А затем она почувствовала, что Драко прижимает ее к себе. Ощутила его губы на лбу, на щеке, на висках в то время, как он продолжал обнимать ее. — Грейнджер, я так скучал. И тогда Гермиона заплакала. — О, вот оно откуда… — прошептал он. — Так что там было дальше? — Тогда я сказала, — проговорила она, задыхаясь, — я сказала… Она коснулась губами его шеи, вдохнула его аромат, потому что это было невыносимо, что он так близко… — Я люблю тебя, — проговорила она, глотая слезы, — люблю тебя, люблю тебя, люблю… — Именно так и было? — спросил он, целуя ее мокрые щеки. — Именно так, — повторила она, целуя его в губы. — Не помню, повтори. — Люблю тебя, — прошептала ему в рот, отвечая на поцелуй, чувствуя соленый вкус на его губах. Люблю тебя, люблю тебя, люблю… Она оторвалась от его губ и посмотрела ему в глаза. — Гермиона, — мягко сказал он, — тебе все нужно объяснять словами? — Да. — Тогда ты должна помнить, что я ответил. — Я никогда не забывала. — Значит, ты не сбежишь в этот раз? Вместо ответа, Гермиона поцеловала его. И хотя недавно она жадно исследовала тело Драко губами, пальцами, языком, этот соленый и мягкий поцелуй, который она давала ему сейчас, чувствовался полнее и ярче. Гермиона не закрывала глаза. Она снова хотела видеть, как Драко наслаждается. Бывает такое состояние после грозы, когда дождь уже стих, небо все еще темное, но где-то сквозь поредевшие облака пробивается солнечный свет. И этого света достаточно, чтобы осветить все вокруг. На контрасте со тьмой все краски кажутся ярче и чище — и нет никаких сомнений. В одну реку не войти дважды. Гермиона хотела насладиться всем, что у них есть сейчас, потому что и этот день пройдет. Он поблекнет и растворится в омуте памяти, как растворилось их прошлое. В комнате, где они стоят обнявшись, все окутано вечностью, за окном еще идет дождь и одновременно выходит из-за облаков солнце, и все это уже было однажды, и повторится не раз — и это просто невыносимо. Невыносимо хорошо.