Насквозь

Только взглянув на него, у людей начинали дрожать губы, а пальцы нервно потирали от чего-то замерзшие плечи. Лицо, всегда выражающее лишь жестокость и самоуверенность. Оно отчего-то казалось идеальным, оно отражало свет, как снежный наст. Выпирающие кости лица издалека выглядели как белые камни, мрамор; синеватый взгляд блестел стеклом, не вызывая никаких чувств, кроме смятения. Будто всем видом этот человек заставлял преклоняться и молить о пощаде. Его непоколебимое спокойствие выводит из душевного равновесия, поэтому враги, случайно или намеренно столкнувшись с ним, всегда прилагают все свои усилия, чтобы сделать ему больно, чтобы каждая мышца его лица выражала нестерпимые мучения. Многие теряют гордость в попытках увидеть слезы на стеклянных глазах. Попытки навредить ему выходили боком для пытающихся. Места для боли больше не осталось в его груди. У Вергилия к определенному моменту появилось ощущение, что если его тело вскрыть и начать изучать, то оно станет самой главной загадкой медицины. Ученые приходили бы посмотреть на его труп в формалине, думали бы, что это макет или восковая кукла, но точно не когда-то живой организм. Однако, как существо сродни человеческому могло так долго существовать с пробоиной в груди, сквозной дырой? Потому что кости ломит не от физической боли, а пустота в области сердца носит ментальный характер. И речи не идет о том, как залатать или зашить — бесполезно. Сначала хотя бы кончиками пальцев зацепиться за край этой пропасти и удержаться. Он сам хотел бы увидеть очертания берега этого болота, чтобы оценить глубину своего падения. А Вергилий все падает и падает, будто дна не существует: только обреченность на глухую боль и подобие эмоций, зарождающихся и превращающихся в злобу, которая быстро и незаметно меркнет в холоде. Ни один крик за пределы пустоты так и не смог выйти. Тяжелыми шагами идет наощупь, слепой и немощный, заблудившийся еще в самом начале пути. Когда Данте рассекает его спину толстым лезвием меча, напоминая о давних травмах, Вергилий надеется, что брат наконец-то увидит это безобразное нечто, а если точнее — Ничто, запрятанное внутри. Тот не останавливается, вонзая Мятежник все глубже. Все, что Данте видит — это кровь и истерзанная плоть. Ему не понять, что за этим кроется кое-что большее. Каждый вздох Вергилию приносит несоизмеримые ни с чем мучения, но их почему-то все еще недостаточно, чтобы пустота рассеялась хотя бы на миг. Он не может совладать с собой и падает на колени, но успевает на секунду посмотреть брату в глаза, вкладывая во взгляд всю свою ненависть, что копилась долгими годами. — И это все? — с трудом делает вдох, на несколько секунд давясь собственной кровью, но все-таки спрашивает Вергилий. — Тебе не хватило? Перестань выдумывать и признай уже, что ты проиграл, — Данте отвечает с несвойственной ему серьезностью и вынимает меч из тела брата. Вергилий действительно много хочет сказать ему в это мгновение, но на то мгновение и трагично, что длится считанные секунды, увядая. Многие моменты жизни тяжелы и печальны лишь из-за того, что они не смогут повториться вновь. Он не находит в себе сил для одного короткого ответа, но именно это признание моментально сделало бы его слабее, пусть даже и перед самим собой. Даже в те моменты, когда хотелось дать себе слабину, Вергилий вспоминал, что у него это право отобрали еще давно. «Да» Он тянет руку к Ямато, но тут же останавливается, выгибаясь от нестерпимых ощущений. Это движение порождает большую боль, хотя он думал облегчить страдания путем отсечения своей головы — раз и навсегда. Данте забирает меч старшего и делает пару шагов назад, не отводя взгляда от обезумевшего. Вергилий почти жалобно скулит, пытается подползти ближе и заходится в кашле, который, по его ощущениям, раздирает горло в месиво. Реки крови разливаются под его ногами, изображая чуть ли не библейскую картину. Сколько еще нужно испытать боли, чтобы вся эта кровь прилипла к груди пленкой, образуя лоскуток на месте привычной дыры? В этих красных реках можно топить новорожденных детей, неугодно родившихся и никем не желанных. Если бы только мама знала, до каких крайностей дойдут ее дети, то точно бы избавилась от них еще до рождения. Несмотря на весь свой жизненный опыт, Вергилий не мог испытывать самые обыкновенные чувства. Что такое сострадание, приятное волнение, любовь? Он знает только ненависть, кем-то аккуратно и нежно вшитую под корку. Забываясь в попытках отгородить весь мир от своих обид так долго, как позволял его затуманенный рассудок, ежесекундно шепчущий на ухо желание разрушить все, что живо. Вергилий падает лицом в лужу крови, до последнего пытаясь подняться, стиснув зубы. Данте уже не смотрит на это жалкое зрелище, не может выдавить из себя ни единого слова — в голове пусто. Только сердце болезненно щемит от еще неосознанных им чувств. Это правда его старший брат перед ним, павший и обессиленный? Слеза пробивается сквозь прикрытые веки. Данте чувствует себя беспомощным, воздух тяжелеет в его легких. Он берет Вергилия на руки, но хочет заткнуть уши, лишь бы не слышать его истошные болезненные вздохи. Каждый стон брата подбивает ком в горле к языку: ему так и хочется закричать, прижать слабое тело к груди и спрятаться. Данте спешно ищет место, где их бы никто не тронул. Вергилий справился бы с этим в разы быстрее — ад уже давно стал для него вторым домом. А Данте привык не задумываться о прошлом и растрачивать свободные дни на веселье, порой не запоминающиеся из-за выпитого алкоголя. На примере брата он видел, до чего доводят угнетающие мысли, что проигрываются в голове каждый день. Впасть в отчаяние и забвение ему никогда не хотелось, поэтому он всеми силами держался за свою простую человеческую жизнь. Данте понимал Вергилия, но ему об этом сказать так и не смог, и об этом он сожалел, действительно сожалел. Откуда-то была уверенность в том, что если старший попросит его о чем-то, пусть и самом невообразимом, то он сделает. Может, так Данте искупил бы хоть один год молчания. Он смотрит, как беспокоен Вергилий во время сна, когда малейшее движение заставляет еще сильнее вздрогнуть. Данте надеется, что ему снится не мама — эта часть его прошлого доставляет нестерпимую боль. Каждый раз, как ему что-то хоть отдаленно напоминает о матери, внутри начинает плакать ребенок, скребется, пытаясь ногтями прорваться и выйти наружу. Может, они дети во взрослом теле, которые никак не могут перерасти свое детство? Вергилий просыпается, тревожно оглядываясь вокруг. Да, он понимает, что находится в безопасном месте, но увидев рядом с собой Данте, ему не хочется верить своим глазам. Больше похоже на бредовый кошмар. Тот гладит его волосы, несмотря на то, что они пропитаны кровью и неопрятно спутались. Это правда его младший брат перед ним, добрый и беспокоящийся? Зарыдал бы, надрывно крича, бился бы лбом о землю. Зачем он проявляет эту неловкую заботу сейчас, когда уже поздно? — Полегчало? — спрашивает Данте, пальцами распутывая пряди волос. — Не полегчает уже, — он хотел уйти, как обычно и было всегда, но сейчас почему-то не может даже отмахнуться. Данте убирает руки в карманы, тяжело вздыхает и встает. Он не знает, как поступить правильно, какие слова сказать. Да если бы ему было известно верное решение… — Я могу что-то сделать для тебя? — решается спросить, в первый и последний раз. — Добей меня, Данте. Эти слова сказаны вполне серьезно. Вергилий действительно проиграл своему младшему брату и сознательно принял поражение. Будет справедливо умереть от его руки, совсем не тяжело и не обидно. Данте заслужил увидеть последние секунды его никчемного, поистине бессмысленного существования. Вергилий все равно не чувствует, что имеет право противиться смерти в этот момент. — Не шути так, — Данте недоуменно смотрит на брата, уверяя себя, что ему послышалось. — Я сделаю все сам, если отказываешься помочь. Гордость Вергилия была сильнее любой правды. Отрицая свои слабые стороны, он вновь и вновь оказывался там, где есть только злоба и холод. Смерть — это заключение жизни в вечных льдах. Это уже давно не пугает даже того ребенка, который все еще плачет внутри него. А слезы застывают на лице, сливаясь в стеклянную маску, под которой губы не могут растянуться в улыбке, веки не могут сомкнуться. Выглядит очень хрупкой, но сломать не удавалось еще никому. Сам Вергилий не может снять эту маску: кто он без нее? Настолько свыкся, настолько прирос к ней. Данте подходит ближе, хотя минуту назад думал, что уйдет снова и навсегда. Вергилий старается подняться на ноги, хватаясь за красный плащ. Смотрит в его глаза с последней надеждой, ускользающей все быстрее и быстрее, в ожидании ответа. Данте подхватывает обессиленного за руки, прижимая к себе, пытаясь сделать это как можно аккуратнее. Ему стыдно, ужасно стыдно. Он чувствует, что должен сейчас быть сильнее Вергилия, хотя бы раз, хотя бы в чем-то. — Этого не должно было произойти. «Да, но я больше не хочу ошибаться, Данте» В ответ он лишь молчит, закрывает глаза, чтобы не видеть такую непривычную эмоцию на лице младшего — сочувствие. Нужна ли жалость, эти игры в семью? Вергилий не может до конца принять факт того, что брат его не оттолкнул. Он должен был сделать это, если хотел причинить меньше страданий. Данте не отпускает Вергилия из рук, аккуратно садится на землю, укутывая брата в свое пальто. Ему, кажется, холодно. Он в любом случае хочет прикрыть его измученное тело, пытаясь дать ему чувство комфорта. Пусть почувствует тепло, будто голова под градусом. К чему излишняя гордость в такой момент? Он же его родной, единственный. — Подай мне Ямато, — отчаяние в голосе Вергилия не скрывает даже серьезный тон. Он не вырывается из объятий Данте, и ему действительно хотелось бы знать, что таким образом он поступает правильно. Вергилия по-прежнему холодит пустота, с разницей лишь в том, что сейчас каждый надорванный край кровоточит больнее, выводя мысли за пределы дозволенного ранее. Так бы он обнял несчастного брата в ответ, прижался бы лбом к его шее, просидев так минимум одну вечность, пусть даже и в аду. Данте кладет меч в руки Вергилия. То, что он сейчас увидит, навсегда останется только их секретом, их личной драмой. Что Данте чувствует? Разочарование. Зачем этот человек жил, зачем так долго боролся и сопротивлялся? Иногда он все-таки задумывался о той стене, что Вергилий прогрыз в самовольной камере пыток. Данте признался самому себе в том, что лучше бы его старший брат умер тогда на руках матери, в одну минуту с ней. Она бы обняла его крепко-крепко, судорожно поцеловав в уголок губ. Мама точно придумала бы подходящие последние слова, достойные каждого прожитого вместе дня. Он уже видит, как клинок подбирается к шее, а Вергилий что-то шепчет, но Данте совершенно ничего не может разобрать. Самое верное решение — это быть искренним. Как же они не понимали этого раньше? — Ты — моя семья, Вергилий.