с чего начинается армагеддон

Настоящий армагеддон начинается тогда, когда Камэй превышает свою норму кофеина. Он перестаёт часами мониторить сомнительные сайты, ёрзает ногами, периодически двигает стул из стороны в сторону, а затем и вовсе принимается измерять тесную тёмную комнатушку длинными нервными шагами. Хару наблюдает за этим не впервые, да и впервые его это мало удивляет. Камэй только выглядит беспристрастным и отстранённым, но Хару знает, что дело в том, что он просто-напросто невероятно ленив. Настолько ленив, что проявляет настоящие эмоции — чаще всего это оглушительный крик из-за очередной красотки на новой обложке — с завидной периодичностью, словно включается и выключается по сигналу. Хару и сам иногда громко восторгается вместе с ним, но журналами его приоритеты не заканчиваются, в отличие от Камэя. Приоритеты Камэя журналами даже не начинаются, у него их вообще — нет. Так вот, Камэй. Превышенная в два раза норма кофе: оттяпал лишние стаканчики и даже не заметил. Армагеддон. Вернее, его начало. Потому что происходящее дальше — хуже, громче и точно не предвещает ничего хорошего. — Сядь, — Дайске часто говорит коротко и обрывисто, но чаще — не говорит вообще. Поэтому неожиданный словесный выпад с его стороны удивляет настолько, что глаза на него поднимает даже незаинтересованный Хару. Хотя это полностью в его стиле. Дайске — робот, потому что выполняет всё без сучка и задоринки. А если и нет, то выплачивает такие деньги, что любой так скажет. У Дайске эмоциональный диапазон, как у зубочистки, он не умеет думать ни о ком, и иногда Хару кажется, что он не умеет думать даже о себе. Скорее всего, ещё с детства ему показывали, как решаются все проблемы, и вдалбливали, словно механизм, одну простую истину: за деньги можно купить всё. Всё: любовь, заботу, ласку, весь необходимый тебе перечень чувств, который ты ожидаешь получить от другого человека. Поэтому Дайске не церемонится со своим поведением, не обдумывает его, потому что в любой момент может купить отношение к себе, и все это понимают. Хару всегда считал, что безошибочно видит людей. Первое впечатление редко его подводит, но если это уж и случается, то дальнейшие выводы точно оказываются правильными, потому что такая уж у него работа — читать поведение и угадывать мысли. Он не мог ошибаться, но, конечно, ошибался. И сейчас был именно тот случай. — Камбэ, — как презрительно иногда Хару удавалось выплюнуть его фамилию, — прекрати командовать теми, кто старше тебя по званию. Дело в невероятно паршивом настроении. То есть в ином случае, он бы даже внимания на происходящее не обратил, но сейчас на оценке ситуации сказывался тотальный недосып, затесавшийся крупными тёмными кругами под глаза, и внутренняя тревога из-за одного предстоящего события. Так что он сжимает ручку большой белой кружки с плещущимися остатками кофе внутри и прищуривается — от этого вид его становится ещё более тучным. Дайске отвечает лишь нечитаемым взглядом, который Хару называет бесцветным, потому что в нём не содержится ни капли понятных ему эмоций. — У нас здесь нет старших по званию, инспектор, — последнее говорит с натиском, выделяет, но выходит всё равно не так презрительно, как у Хару секундой ранее. Дайске и не стремится добавить желчи, он разговаривает в привычной манере, и от понимания, что такая поверхностность — и есть его привычная манера, становится только хуже. — Мы все находимся на одной должности. Дайске знает причину, по которой настроение Хару топчется где-то на дне. И Хару знает её тоже. — Да бросьте вы, — вскидывает руки Камэй. — Я сяду. Я присел. Не ссорьтесь. — Хотите угоститься? — Саэки поспешно выуживает упаковку новых сладостей, и это опять что-то между собой не сочетающееся, но, по её мнению, невообразимо вкусное. Она опаздывает. Они все опаздывают: армагеддон уже начинается. — Пойдём-ка выйдем, — Хару сжимает губы в тонкую линию, и от этого круги под его глазами растягиваются ещё больше. Усталость прибавляет ему лишние годы, а вкупе с раздражительностью и вовсе навевает мысли о прогрессирующем кризисе среднего возраста. Он хлопает дверью за собой, и Дайске подводится с мягкого дивана в зоне отдыха, чтобы выйти следом. На лестнице у подземной парковки прохладно и сыро, а под тусклым зеленоватым светом едва ли можно разглядеть носки собственных туфель. Хару подпирает плечом стену, и она пачкает его белую рубашку тонким слоем пыли. Дайске останавливается на последней ступени, чтобы поравняться ростом с Хару, но всё равно смотрит свысока, слегка поднимая подбородок, руки его расслабленно покоятся в карманах длинного чёрного пальто. Хару силится начать первым, но Дайске бесцеремонно прерывает его: — Ты не сможешь. Дело с наркотиками набирает неожиданный оборот, удаётся выследить место действия и всех соучастников. Они подбираются к цели близко, слишком близко, чтобы спасовать вот так. Теперь, когда известно так много, какая-то незначительная деталь не может заставить Хару пойти на попятную. Дайске складывает руки на груди, вид у него раздражающе надменный: — Или затесаться своим в гей-клуб для тебя проще простого? — одна его ухмылка стоит концентрата всех сдерживаемых Хару негативных чувств, которые теперь рвутся наружу агрессивным потоком. — Я не сомневаюсь в твоей маскировке, господин инспектор, я только сомневаюсь в том, что ты имеешь хотя бы малейшее представление, что происходит в таких местах. Хару цедит сквозь зубы: — А ты значит имеешь? Богатая жизнь предполагает разнообразие интересных развлечений, да? — Дайске молчит, и он продолжает: — Всё, что мне нужно — доказательства. Стащу его телефон и поминай как звали. Так что не стоит за меня переживать, Камбэ, никто не заставляет тебя участвовать. Удивительно, но я раньше и без тебя как-то справлялся. — Ты невинен в вопросах отношений, очевидно девственник в свои тридцать, заглядываешься на моделей из журналов, но сам женат на своей работе, а твоё завышенное чувство справедливости не даёт тебе трезво мыслить в критической ситуации, — Дайске склоняет голову на бок. — У тебя какие-то комплексы? — Ты носишь свои супер дорогие туфли на высокой платформе, чтобы казаться выше, а комплексы у меня? — Хару злостно хватается за его галстук, дёргает на себя, едва ли не стаскивая со ступеней, стискивает челюсти. — И я не девственник. Дайске совершенно не меняется в лице: — О, вот как, — обычно он молчит на подобные выпады, обычно он молчит в принципе, но сегодня — особый случай. Сегодня — армагеддон, и кульминация начинается здесь: — Тогда вперёд, инспектор. Я помогу тебе. Хару бегает зрачками по его лицу, ищет подвох, но Дайске не выдаёт ничего, кроме косого взгляда на его руку, сжимающую дорогой галстук. Для него всё это — ещё один способ поразвлечься, он развлекается наблюдением, иначе как объяснить его появление в их отделе, как объяснить желание богатенького мальчика завалиться на государственную службу, чтобы поиграть в полицейских и преступников? Твою мать, думает Хару. Твою мать, твою мать, твою мать. Как только не топят эти льдинки в глазах сволочные огоньки, плещущиеся внутри? И хорошо бы встать на дыбы, начать рьяно доказывать, что помощь ему не нужна, но она нужна, она ему просто необходима, и чёрт бы побрал Камбэ Дайске с его грёбанным предложением. Чёрт бы побрал с той фразой, которую он произносит далее: — Приведи себя в порядок. Никто не клюнет, если будешь выглядеть, как заработавшийся планктон. И прими, наконец, душ. Дайске уходит, и Хару даже не успевает взорваться возмущением: что-то сказал про его уставший вид? Да взглянул бы на свои покрасневшие глаза, взглянул бы на бледность своей кожи — не аристократическую, а болезненную, выдающую образ жизни комнатного цветка. А насчёт душа — пошёл он. Хару работал уже которую ночь подряд без перерыва на сон, с раменом быстрого приготовления в качестве завтрака, обеда и ужина, и если поначалу они занимались этим делом вместе с Дайске и Митой, то в конце остался лишь он, пока Мита получил все необходимые материалы и слился, а Дайске решил выяснить детали в одиночку. Выяснил. Они оба выяснили. И проигрывать ему теперь, отказываясь идти дальше, — абсурд. Это происходит следующим вечером. Они не дают никакое название операции: Хару считает это пережитком из полицейских ситкомов. Впрочем, Хару тут и нет, так что можно спокойно игнорировать любые мысли о нём хотя бы до того момента, пока его голос не донесётся сквозь динамик наушника. А пока этого не происходит, Дайске связывается с Митой, который за кругленькую сумму соглашается запихнуть свою тушу в отвратительно милый розовый костюм медведя, эдакого талисмана вечеринки. Костюм предварительно утыкан микрофонами и вмещает в себя две скрытые камеры, но Мита предпочитает не думать об этом факте, потому что закреплены они в качестве сосков на груди медведя. — Не переживай о Хару, Камбэ, — раздаётся голос Миты на приватной линии. — Он всё-таки когда-то был в первом отделе. Я знаю его довольно давно и нам не раз приходилось работать вместе. Он та ещё тёмная лошадка. Дайске молчит, вежливо воздерживаясь от комментариев. Ну да, темнее некуда: написанные на лице эмоции делают из него открытую книгу, всецелая посвящённость работе отдаётся неопытностью в остальных аспектах жизни, а излишняя восприимчивость порождает шквал необдуманных поступков. Какая уж там тёмная лошадка, сразу ферзь — главнее фигуры не найти. Но он оставляет эти мысли в своей голове и закуривает сигару в ожидании. HEUSC говорит, что до прибытия Като Хару остаётся четыре минуты и двадцать семь секунд. И где он только возится? Не грабит же одного из гостей вечеринки, оставляя того связанным без одежды в собственной машине, пока Дайске сидит в своей, вальяжно перекатывает небольшие глотки дыма во рту и смотрит на спроецированную голограмму данных каждого гостя? Впрочем, кто его, к чёрту, знает. Пока Дайске видит через скрытые камеры в костюме Миты только маячащую женскую грудь, — кто сказал, что в гей-клубах нет женщин? — Хару оглядывает себя в зеркале холла лишь мельком, чтобы вдруг не передумать и не рвануть назад. Ему сказали привести себя в порядок — он привёл, ему сказали заделаться тем, на кого можно клюнуть — он заделался. Пока впереди стоящие гости разбирались с охраной, он молил себя перестать обращать внимание на невероятно узкие кожаные штаны. На кожаное всё: чёрный топ, открывающий живот с едва заметными очертаниями кубиков, свободную куртку-пиджак с карманами на груди. Не из кожи были лишь тоненькие цепочки на шее и кольцо на указательном пальце. Хару впервые менял серые штаны свободного покроя и рабочую рубашку на что-то помимо спортивок и джемпера. Иногда он, конечно, носил толстовки или футболки, но вряд ли те хоть косвенно походят на тот кусок ткани, в который ему пришлось сегодня облачиться. И не мог тот мужик, одежду которого он стащил, выбрать что-то поприличнее? Когда настаёт время фейсконтроля, Хару улыбается своей самой фальшивой улыбкой, но не то, чтобы охранника это волнует. Он спрашивает никнейм, шарит пальцем по листу бумаги в поиске озвученного слова, а затем кивает, но продолжает недоверчиво коситься. Такая уж у охраны работа — коситься. Когда он протягивает Хару напиток, тот принимает это за вежливый жест, может даже за знак внимания, но явно не за то, чем это является на самом деле. Хару осознаёт лишь тогда, когда охранник настойчиво требует: — Пей. И всё становится на свои места. HEUSC объявляет о прибытии Като Хару, но Дайске видит это и сам. Изображение с камер наблюдения транслируется на встроенный в приборную панель экран, и на нём облачённый в чёрное Хару рассекает фиолетовые лучи светодиодного прожектора, пока на его лице синими размытыми точками отплясывает светомузыка. Дайске оглядывает его наряд, выпускает клубок дыма прямо в квадратный экран. Хару теряется в толпе, припадает к стене и надавливает пальцем на наушник в ухе: — Камбэ, ты меня слышишь? Я на месте, — докладывает он. — У меня проблемы: на входе заставили выпить какой-то коктейль, по вкусу в нём что-то подмешано, скорее всего, наркота. Не вижу камер по периметру, никаких чёрных ходов и двойная шумоизоляция в холле — место слишком хорошо защищено для какой-то тусовки, — Дайске молча кивает. Ему и не нужны их камеры, у него есть свои, но Хару об этом знать необязательно. — Мне нужно, чтобы ты поискал для меня другой выход, пока я разбираюсь с нашей целью. — Что ты выпил, Като? — спокойно спрашивает Дайске. — Коктейль, — повторяет Хару. — Как называется? — А я знаю? Прости, что не поинтересовался, но это вроде как был охранник, а не бармен, — шикает он и обрывает связь. Дайске откидывается на сиденье и продолжает равнодушно наблюдать за происходящим на экране: Хару выплывает на танцпол, держится беззаботно и легко, ищет взглядом нужного человека и ничем не выдаёт то, что присутствует в таком месте впервые. Его уже порядком несёт, но это меньшее из того, что должно произойти, так что он и сам понимает, как быстро ему нужно закончить операцию. HEUSC выдаёт информацию о двух дополнительных выходах, и со своей задачей Дайске справляется. Дальше остаётся только ждать. Хару чувствует, как стремительно разливаются по телу волны жара, как накатывает мелкая дрожь, потряхивают пальцы и слегка немеет язык. Он застаёт цель — белокурого высокого парня — за одним из столиков на втором этаже, и это хреновый расклад, потому что вокруг него шумная кучная компания, и всё, что остаётся Хару — ждать, пока тот не решит отлучиться. Но ждать у него не выходит: с каждой минутой дышать становится всё труднее, а внизу живота начинает неприятно зудеть. Он усаживается за пустующий столик неподалёку, припадает к холодной стене, и всматривается в происходящее так внимательно, словно боится утратить связь с реальностью окончательно и бесповоротно. Выходи оттуда, выходи, выходи, скорее выходи. Сигаретный дым путается в его волосах, впитывается в кожу вместе с запахом тёрпкого крепкого алкоголя. Долго сидеть у него не получается, и Хару подводится из-за стола, чтобы найти ванную и умыться холодной водой в попытке спастись от подступившего жара. Уже у лестницы его настигает широкая ладонь, сжимающая ягодицы в чёрных кожаных штанах. Хару подавляет рефлекторное желание прописать по роже отрезвляющим ударом, поворачивается и нервно сглатывает от увиденного. Белокурый пацан улыбается так самодовольно, будто получает грамоту самого продвинутого пикапера на вечеринке, а не всего-навсего держит Хару за задницу. — Я видел, как ты смотрел на меня, — говорит он, зажимая у стены. Шёпот проходится по шее и щекочет мочку уха, и от этого хочется только спасительно поёжиться. — Постеснялся подойти? Тебе очень повезло, сегодня меня ещё никто не развлекал. Ладно, думает Хару, гей-клуб — одно дело, здесь он даже не отличается от обычного клуба: на танцполе кучкуются парни с девчонками, иногда парни с парнями, иногда девчонки с девчонками, но это почти незаметно, это можно проигнорировать. Ладно, кое-где они зажимаются у стены, но это клуб — это нормально. Ладно, здесь даже почти нет ничего развратного, а голые стриптизёры — атрибут каждой тусовки, игнорим. В целом, всё плёво. Но, мать твою, это — совсем не плёво, это полный абзац. И как, он думает, я буду его развлекать? — Поднимись на второй этаж, Мита, — Дайске постукивает указательным пальцем по рулевому колесу, — нужно подстраховать. Пока Мита ковыляет к лестнице, Хару замечает одну постыдную деталь: у него встал. Он клянётся самому себе, что дело не в шастающих по его телу чужих руках, а в том, что в его коктейль подсыпали ни что иное, как стимулятор, но какая, нахрен, разница, если факт остаётся фактом. И от белокурого собеседника этот самый факт тоже не ускользает. Зато это даёт Хару явное преимущество и, не успев даже подумать о дальнейших действиях, он незаметно выуживает телефон из чужого кармана, пока прижимающий его к стене парень отвлекается на твёрдый стояк. Украсть — украл, а куда его деть, если всё тело сейчас под пристальным надзором изнывающего похотью чужого взгляда? От ответа его спасает нелепая случайность (Дайске не спешит его переубеждать), когда розовый маскот, запнувшись о последнюю ступеньку лестницы, падает прямо на блондинистого ловеласа, и даёт Хару возможность незамедлительно сбежать по ступеням вниз и скрыться в разгорячённой пьяной толпе. Правда, это единственное, что ему удаётся сделать, потому что дальше взор заволакивает тучная дымка, расплывчатый взгляд смешивается с ощущением влажного жара, дарующего Хару испарину на лбу. Он прижимается всем телом к двери туалета и вваливается внутрь, добираясь до раковины. Холодная вода не помогает, делает только хуже, принося контраст, от которого его тело защищается очередной волной жара. Хару оседает на пол — холодный кафель повторяет ситуацию с водой, но его подкосившиеся ноги это уже мало волнует. Грудная клетка быстро вздымается от обрывистых сухих вдохов, а в области паха от желания тянет так сильно, что перекатывается болью. Дайске, наконец, подаёт голос: — Като, ты меня слышишь? — он разглядывает изображение, полученное из камеры в зеркале — всё видно даже лучше, чем в самом зеркале. — Слышу, — выдыхает Хару, корчится от боли, — хотя сейчас предпочёл бы не. У меня в коктейле был хренов афродизиак, Камбэ. Что они за ублюдки? — он с силой сжимает живот, ударяет затылком о стену. — Но я стащил его телефон. Осталось только выйти. Нужно выйти, а я не могу подняться. Дайске переключается на другую линию, говорит несколько слов Мите — тот и сам в довольно шаткой ситуации: перешёл дорогу любовным играм хозяина тусовки как никак, но помочь всё равно соглашается. Обещает действовать, пока пропажа не обнаружена, но предупреждает, что выиграть время ему всё же стоит, пока он полностью не исчезнет из поля зрения цели. Дайске соглашается, понимая, что выбора нет. Переключается обратно, параллельно оглядывает не изменившуюся картинку на экране: Хару сидит у стены, подобрав ноги, и невидящим взглядом смотрит в потолок, раскинув руки по швам и надеясь, что это принесёт его телу хоть какую-то прохладу. — Като, говори со мной, — ровно произносит Дайске. — Говори, чтобы оставаться в сознании. — Мне кажется, вся сексуальная неудовлетворённость, приобретённая мною за всю жизнь, собралась сейчас, чтобы расквитаться за годы игнора, — он давит смешок, в целом держится молодцом, но спазмы дрожью проходятся по всему телу. — Умереть от недотраха вообще возможно? — Как тридцатилетний девственник ты вообще не должен задавать таких вопросов, — отвечает Дайске, косится на часы, косится на изображения, полученные с других камер, чтобы контролировать ситуацию. — Я не девственник, Камбэ, — произносит Хару. — Как скажешь, инспектор, — не спорит Дайске, — тогда не-девственник, должно быть, знает, как самостоятельно удовлетворить свои потребности? Хару не переводит взгляда с потолка, но лицо его кажется невероятно растерянным: — Что? Ты предлагаешь мне дрочить в такой ситуации? Дайске пожимает плечами, но Хару этого, конечно же, не видит: — Или так, или твой организм попросту отключится из-за последствий, вызванных обильным всплеском гормонов, — он знал, что всё к этому придёт. HEUSC объявил о показателях здоровья Като Хару сразу после того, как тот залпом влил в себя коктейль. — Забыл сказать: я вижу тебя через скрытую камеру в зеркале. Перед его ответом проходит долгая минута, за которую Хару испытывает целый спектр противоречивых чувств. Вещества в крови давят на его мозг и выковыривают из того самые постыдные мысли, но проблески здравого рассудка отчаянно борются с ними, и на лице Хару это воспроизводится сначала вспыхнувшими красными щеками, а затем злобно сжатыми челюстями и сомкнутыми в тонкую линию губами. — Так отключись от этой камеры, чтобы не видеть меня, Камбэ, ублюдок, — цедит он, но Дайске лишь многозначительно молчит в ответ. — Ты слышишь меня? Отвечай. Да я лучше потеряю сознание и окажусь пойманным с поличным в грязном туалете гей-клуба, чем позволю тебе… — Хару отключается. Вот так просто, даже не договорив, даже не сделав ни единого действия, он теряет сознание и обмякает у стены. Дайске хмыкает, предполагая концовку недосказанной фразы: не очень-то ему и хотелось на это посмотреть, сказал ради того, чтобы немного побесить, знал ведь, что не протянет до конца. Далее в туалет как никогда вовремя вваливается Мита, и всё идёт по плану: он натягивает на Хару костюм маскота, а сам подхватывает его под плечо и тащит к выходу. Прикидывает комментарии вроде «залог успешной вечеринки — ужратый ещё в начале её талисман», но они не звучат: толпа под завидным градусом настолько, что не обращает внимания уже ни на что. Так что до выхода они доходят вполне спокойно, сталкиваются в холле с охранником, которому Мита салютирует двумя пальцами на прощание. Вовремя: как только они переступают порог клуба, охрана объявляет о поисках пропавшего телефона босса. В машине Дайске надевает чёрные гаджет-очки и смотрит через них на полученный телефон, подключает к нему USB-кабель и отдаёт приказ дворецкому, пока Мита скидывает бессознательное тело Хару на заднее сиденье, снимая с костюма голову, чтобы дать тому доступ к кислороду. Когда деньги, наконец, приходят на карту, Мита удаляется со счастливой улыбкой. HEUSC находит все нужные данные, выводит их на экран и копирует в облако. Когда все доказательства оказываются у них на руках, Дайске вызывает наряд, чтобы упаковать весь собравшийся народ до того, как они решат разбежаться. HEUSC оглашает, что полиция прибудет через три минуты и тринадцать секунд. И на этом их миссия заканчивается. Без какого-либо желания общаться с заносчивыми парнями из первого, Дайске собирается завести машину и покинуть территорию окончательно. Та и так припаркована в нескольких кварталах от места действия и спрятана в тени раскидистых ветвей высокого клёна, чтобы лишний раз не попадаться на глаза. Найти их тут — без шансов, да и кому оно надо? Ответ настигает сам по себе, когда полицейские машины с завывающей сиреной проносятся мимо. Как ни крути, а приличный куш они всё равно сорвут: это ведь Дайске отправил все ключевые данные в штаб. А что касается Хару… Что ж, вышло лучше, чем ожидалось, но ничего более. Он почти разочарованно тянется к ключу зажигания, пока внезапно не лишается возможности видеть. Это происходит быстро и неуловимо: после короткого звука подступающего удара в воздухе, на его голову плюхается огромная розовая голова маскота. Дайске тянется тут же стянуть её с себя, тратя несколько секунд на осознание происходящего, но Хару хватает этого времени, чтобы с силой вцепиться в нижний край и как можно упорнее тянуть его вниз. В обычной ситуации по силе выигрывает Хару, но сейчас Дайске понимает, насколько истощено его тело, поэтому не оставляет попыток решить всё силой. Тщетно: спустя всего пятнадцать секунд он чувствует, как прогибается обивка под дополнительным весом. Хару ловко перешагивает к передним сиденьям и садится на колени Дайске, продолжая тянуть чёртову голову от костюма так сильно, что не остаётся ничего, кроме как прекратить сопротивляться. — Когда ты успел стянуть с себя костюм? — спрашивает Дайске, опуская руки. Он и правда не заметил. Неужели настолько отвлёкся, завозился с извлечением данных, перестал реагировать на шум вокруг, когда приказывал дворецкому связаться со штабом? Неужели Хару очнулся ещё некоторое время назад и провернул всё так бесшумно, даже будучи в таком состоянии? Вот так: Дайске позволил себе недооценить напарника, и карма настигла его. — Скажи-ка на милость, — раздражённо шипит Хару, злость смешивается с жаром разгорячённого тела, — на кой чёрт ты решил всё это сделать? Зачем вообще вызвался помочь мне? Чтобы развлечься? Понравилось наблюдать за тридцатилетним девственником? — Так ты всё-таки девственник? — надменно хмыкает Дайске. В его голове назревает отличный план, и в следующую секунду Хару чувствует, как руки в чёрных перчатках скользят по его бёдрам и останавливаются на ягодицах. — Нет, — выкрикивает он, но теряется, тянется ладонями к чужим рукам, чтобы скинуть их с себя и, пользуясь ситуацией, Дайске убирает одну руку и ею же стаскивает с себя голову маскота, толкая её назад и заставляя провалиться за сиденье. Хару силится тут же вскочить с него, но его грубо возвращают обратно толчком в плечо. Ему это не нравится. Не нравится, чем всё в итоге обернулось, но он понимал о возможной двусмысленности ситуации ещё тогда, когда только собирался вступить в неё. И сейчас факты предательски всплывают наружу невыгодным ключём: когда Дайске косится на его стояк и ухмыляется, Хару хочется провалиться сквозь землю. Но вместо этого он проваливается в навязчивое желание во что бы то ни стало вернуть себе лицо. Он выше Дайске, сильнее Дайске, он полицейский с выработанной годами закалкой как никак, и дать отпор такому наглому ублюдку для него — раз плюнуть. Именно поэтому Хару в момент берёт себя в руки, именно поэтому пальцы его мёртвой хваткой сжимаются на чужой руке, отрывая её от своего плеча. Свободной рукой он зажимает рот Дайске так сильно, что вжимает его голову в подголовник, лишь бы больше не слышать ни единого слова, срывающегося с этих губ. Лицо его выглядит совсем уж злобно, но оно не в силах сопротивляться накатывающему возбуждению, и из-за этого время от времени брови Хару ползут вверх, губы приоткрываются, а сам он выглядит как загнанный в угол зверь. Поэтому Дайске решает добавить огня в ситуацию, и ладонь его, ранее лежащая на чужих ягодицах, теперь скользит к паху и сжимает набухшую плоть. Хару дёргается назад, теряет весь былой запал злобы вместе со сдавленным хриплым стоном, но после осознания возвращает его в трёхкратном размере. Дайске чувствует, как он с силой заламывает его руку, но не сопротивляется, молчит, лишь морщится от боли, пока горячие пальцы сжимаются на его щеках. Хару опускает голову, утыкается лбом в лацканы длинного чёрного пальто, которое Дайске не снимает, даже будучи в машине. Его плечи предательски содрогаются, но он не сдаётся, хотя больше и не пытается подняться с чужих колен. — Мне нравятся девушки. Милые, невинные, добрые девушки. А ты просто… — шипит Хару, сжимает челюсти так сильно, что чувствует, как клацают зубы. Дайске очерчивает его открытый живот большим пальцем, и от столкновения невообразимо чувствительной кожи с холодной тканью перчаток Хару хочется поморщиться. Верно, перчатки. Камбэ всегда носит перчатки. Он ненавидит чужие прикосновения и ненавидит, когда приходится прикасаться самому. Он просто… — надменный меркантильный ублюдок, считающий себя лучше других только потому, что у него есть возможность решить каждый вопрос деньгами. Дайске не отвечает. Отчасти потому, что его рот всё ещё зажат рукой Хару, отчасти потому, что ему интересно послушать, что прозвучит далее. Он двумя пальцами расстёгивает пуговицу штанов, а после лёгким движением расправляется с молнией ширинки. Хару ненавидит себя за то, что не может сдвинуться ни на миллиметр из-за желания. Когда Дайске опускает холодный взгляд на резинку трусов, одёргивая её указательным пальцем, Хару давится рвущимся наружу стоном, который из-за всех сил пытается заглушить. — Убери свои руки, — перчатки, он имеет в виду перчатки. Но разве может Хару разговаривать по-другому? Дайске хмурится, останавливается. Рука Хару опасливо содрогается на его лице, а затем отстраняется, и кажется, будто сейчас за этим последует что-то явно нехорошее, но Хару лишь стягивает одним пальцем перчатку с руки Дайске, поддевая её снизу, а затем сутулится ещё больше, вжимается лбом в чужое плечо, щекочет шею растрёпанными волосами. Он не говорит «нет», но никогда не скажет «да». Это не прихоть, не желание, это необходимость, и Хару это почти принимает, более того — способствует, и это самое ужасное. Дайске удивлённо моргает, но никак не комментирует произошедшее, даже с учётом того, что рука Хару больше не зажимает его рот. Он продолжает дальше, надавливает большим пальцем на влажную от сочащейся смазки головку, скользит ниже, обхватывает член у основания, останавливается всего на секунду, чтобы скользнуть зрачками к подрагивающим плечам. Хару не может поднять на него глаза. Но Хару не может позволить себе прекратить всё это. И он сжимает кисть Дайске сильнее, вымещая всю злобу и скопившееся отчаяние, и он стонет несдержанно, не в силах сопротивляться пульсирующему в висках желанию. В этот момент мысли в его голове атакуют друг друга вражескими лагерями, пока не исчезают вовсе, пока не остаётся ничего, кроме глухой пустоты и липкого влажного жара по всему телу. — Ты мокрый, — говорит Дайске, и голос его — привычно механический, равнодушный, но он больше не смотрит вперёд: Хару чувствует его взгляд на себе. — Ты ужасно мокрый. — Заткнись, — шипит он, хватается пальцами за лацкан пальто, сжимает его до тех пор, пока костяшки не начинают белеть, раздражённо выдыхает в чужое плечо, потом скользит выше, прижимается грудью, изнывая. — Заткнись, заткнись, заткнись. Ты просто несносный. Пользуешься, развлекаешься. Но недооценивай меня, Камбэ, я… — Та ещё тёмная лошадка? — заканчивает за него Дайске. — Ну, что-то в этом действительно есть. Хару намеревается ответить, но вырывающийся стон выбивает весь воздух из грудной клетки, прокатывается волной дрожи по всему телу и в очередной раз оставляет голову без единой мысли. Дайске справляется на удивление хорошо, чёрт бы его побрал. Хватка Хару ослабевает, а сжимающая кисть Дайске рука затекает, так что он отпускает её, чтобы согнуть в локте и схватиться за ткань пальто. Сам Дайске, освободившийся от цепкой хватки, наконец, полностью берёт контроль над ситуацией, и пока Хару исходит мурашками от трения кожи и контраста температур, он стаскивает перчатку зубами и проводит голой ладонью по горячему животу. Хару рефлекторно втягивает живот от неожиданного касания холодных пальцев, хочет отодвинуться, но лишь ещё больше обмякает на чужом плече. Дайске нравится этот наряд. Ему нравится проводить пальцами по чёрной коже, встречаться с холодом тонких цепочек, свисающих с шеи. Ему нравится даже эта безразмерная куртка со старомодной отделкой под пиджак, и он проникает под её подкладку, заводя ладонь за спину Хару, касаясь подушечками оголённых позвонков, и ощущая, как от этого колени Хару начинают подрагивать. — Убери руки, — повторяет он, на этот раз имея в виду именно то, что говорит. Такие ощущения лишь путают его ещё сильнее, смешиваются с общими и заставляют сознание потеряться в потоке хлещущих эмоций. Он уже не понимает, что чувствует, голова кружится, а прикосновения холодными отпечатками проступают по всему телу. Хару боится, что в какой-то момент просто сойдёт с ума от похоти, которой Дайске активно подыгрывает. — Ты ошибаешься на мой счёт, Като, — произносит Дайске, и голос его спокоен. Робот, думает Хару, ты просто грёбанный робот. — Я не развлекаюсь, мне не весело. Я в поиске. Мне не нравится моя скучная степенная жизнь, — он продолжает смотреть на то, как Хару содрогается в его руках от каждого движения. Не нравится скучная жизнь, как же. Конечно, жизнь становится скучной, когда тебе доступно всё в мире. — И я хочу вырваться из этих пут, сковывающих меня. Мне нужно, чтобы кто-то принёс хоть какие-то краски в мою реальность. — Какие-то краски? То есть развлёк тебя? Хочешь, чтобы я помог тебе развлечься? — Хару понятия не имеет, как умудряется разговаривать в такой ситуации, как умудряется мыслить, и какого хрена Дайске использует именно этот момент, чтобы рассказать всё, что творится у него на душе. Это ведь просто грёбанное издевательство. — Да пошёл ты, Камбэ. Хоть понимаешь, как ужасно это звучит? Дайске продолжает так же равнодушно: — Сколько стоит твоя помощь? И Хару цедит с плещущейся злобой, презирая этот вопрос всей душой: — Для тебя — бесценно. На минуту обсуждение стихает, и Хару кажется, что вопрос исчерпан. Он вообще предпочитает думать обо всём, но не о том, что происходит в данный момент. А что происходит в данный момент? Дружеская взаимопомощь? Вряд ли Киёмидзу именно это имел в виду, когда просил оказывать друг другу содействие в напарничестве. Но Дайске опытнее, многое видел, во многих местах бывал и, наверняка, многими делами занимался. У Хару не вяжется с ним такой образ: уж слишком тот педантично и скрупулёзно себя ведёт, но стоит только ещё раз взглянуть на то, что он вытворяет сейчас, и картинка моментально превращается в ту, где вокруг него выстраивается целый ряд красоток в кружевном нижнем белье, а сам Дайске курит сигару, наслаждаясь богатой жизнью. Жизнью, которая настолько хороша, что это даже скучно. Мысли в голове снова смахивает интенсивным порывом. Нарастающее ощущение внизу живота раздаётся мелкой дрожью, заставляет зажмуриться и закусить губу от ожидания. Он подаётся бёдрами навстречу, словно пытается сказать, что уже на пределе, что вот-вот — и перед глазами займётся спасительной вспышкой. И Дайске это улавливает: — Тогда одного законченного раза хватит? — он перестаёт двигать рукой. Момент, грозящийся вот-вот подойти, болезненно отдаляется, вызывая ноющую боль в животе, и Хару на волосок от того, чтобы разразиться шквалом отборного мата от такого предательства. Дайске повторяет: — Я спрашиваю: мне закончить, чтобы ты помог мне? Хару хочется врезать ему, хорошенько надавать по первое число, но он не способен даже трезво мыслить сейчас, не способен ни на что, кроме как жалостливо прижиматься к чужому телу и ждать, что его поймут без слов. Но Дайске не понимает. Или делает вид, что не понимает. Тогда Хару через всю бурлящую злобу, сжимая челюсти, едва слышно выдыхает: — Да. Дайске заканчивает быстро и ярко. Хару стонет ему в шею, изливается на свой живот и пачкает кожаный топ белесыми каплями. Его плечи ещё несколько секунд ощутимо подрагивают, пока тело обмякает в чужих руках, а фиолетовые пятна перед глазами оповещают о том, что только что произошло что-то умопомрачительное. Воздух из груди выбивает окончательно, вместе с ним на лбу выступает испарина, а прежний жар никуда не девается, лишь превращается в тяжёлую липкую усталость. Хару понимает, что едва ли может разлепить глаза. — Ты же сказал, что мне станет легче. Почему я опять отключаюсь? — он дышит прерывисто, едва выплывает в реальность сквозь затуманенное восприятие. Вглядывается в ткань чёрного пальто, пытаясь сконцентрироваться, будто это поможет ему остаться в сознании. Интересно, есть ли в нём микрофон или скрытая камера? Дайске пожимает плечами: — Видимо, тебе слишком понравилось. Хару даже не подавляет вырвавшийся смешок: глупо возбухать тому, кто обездвижено лежит на чужом теле и тычется носом в спинку сиденья. Но перед тем как вырубиться, он всё равно произносит: — Эй, Камбэ, — голос его смягчается от проступившей улыбки, и Дайске почти удивлённо вскидывает брови, пока Хару не продолжает: — Пошёл ты нахрен, — и отключается. Остаётся лишь обречённо вздохнуть и подумать, как спихнуть эту тушу обратно на заднее сиденье. Армагеддон заканчивается здесь. Заканчивается ярко, красиво, но с округлёнными в недоумении глазами и зависшим в воздухе указательным пальцем, которым Сузуэ намеревается ткнуть в огромный экран с размытым изображением. В пальто Дайске нет скрытых камер, но они всё ещё есть в костюме розового маскота. Правда, о том, что сигнал их транслируется не только ему одному, Дайске благополучно забывает. А Сузуэ, кажется, не забудет никогда: — Г-господин Дайске…