Удачная партия

Сидеть в тесной пещере в полном одиночестве было ужасно скучно. Прежде, когда все, возводимое годами труда и борьбы, еще не было разрушено, Иорвет ценил такие минуты, как золотые монеты. Уединиться, будучи командиром большого отряда, было практически невозможно, и он зачастую использовал всяческие ухищрения, чтобы хотя бы на час или два остаться наедине со своими мыслями. Ровно до того момента, конечно, когда его мысли не обрели какой-то уж совсем нелепо опасный оттенок. Но так или иначе, прежде Иорвет дождаться не мог момента, когда останется один. Сейчас же он на стену готов был лезть со скуки. Человек ушел вскоре после рассвета. Он не имел привычки отчитываться ни перед кем, особенно перед тем, кто был не то пленником, не то гостем, но на этот раз, крепя к поясу меч и проверяя метательные ножи, человек казался каким-то уж слишком сосредоточенным и решительным. Иорвет хорошо знал это его выражение лица, он видел его прежде много раз, и советовал своим бойцам бояться его. Но спрашивать, кому именно на этот раз предназначалась эта суровая решимость, было ниже его достоинства. Да и никаким боком его не касалось. Прощаться с ним тоже было глупо. Сжав губы плотней, эльф вернулся к своему занятию — бархатный мешочек с мелким пшеном человек смастерил для него лично. Не то, чтобы для этого требовалось какое-то особое мастерство, но Иорвет вынужден был признать — после того, как несколько дней к ряду он сжимал и разжимал пальцы вокруг мягкого податливого шара, рука стала подчиняться гораздо лучше. К пальцам, прежде почти бесполезным, с колючей болью возвращалась чувствительность, запястье окрепло, и он мог свободно вращать им. Может быть, стоило поблагодарить человека за эту неожиданную народную мудрость, но все в натуре эльфа кричало, что, приняв такую помощь, он предал собственные принципы. Впрочем, много ли вообще осталось от его принципов с тех пор, как злополучная стрела вонзилась в его тело? — Идешь на охоту? — спросил он, не отвлекаясь от ритмичных движений пальцами. Человек посмотрел на него удивленно — видимо, тоже не ожидал, что с ним заговорят. И явно не желал отвечать. Иорвет мысленно выругался — еще одна баррикада его выдержки только что рухнула. — Нет, — сарказма человек не понимал ровно тогда, когда не хотел понимать. Или старался поставить собеседника в неловкое положение. На этот раз у него это получилось. Человек, однако, медлил. И Иорвет, все еще не глядя на него, про себя молил его наконец выметаться. Еще секунда промедления, и он опустится до взволнованных вопросов. Как будто ему есть какое-то дело до того, куда и зачем направляется человек, вооруженным до зубов и с тем выражением лица, с каким прежде вешал его сородичей. — Если не вернусь, найди дежурного по лагерю, он выдаст тебе паек, я распорядился, — человек смотрел на него в упор — Иорвет макушкой чувствовал его взгляд, но не собирался поднимать глаз — вплоть до того момента, когда смысл слов человека наконец дошел до него. «Если не вернусь»? Что это значило вообще? Иорвет вскинул голову, но человек успел уже выйти из пещеры. И не догонять же его, в самом деле? И вот теперь прошли почти целые сутки — день сменился ночью, и снова наступило утро, а человек все не возвращался. Поначалу Иорвет, нашедший в себе силы решить, что ему все равно, занимал себя чем только можно — разминал руку, перечитал все письма на столе человека. Ничего важного среди них не нашлось. Должно быть, он был не так глуп, чтобы оставлять секретные документы на всеобщее обозрение. Или письма от возлюбленной из Новиграда. Или Оксенфурта. Или деревни Рудник, чтоб она сгорела. Вполне вероятно, именно на встречу с ней человек и направился… Впрочем, эту мысль Иорвет быстро отбросил — на такие свидания не вооружаются. И если к даме сердца человек ходил с таким лицом, Иорвет искренне ей сочувствовал. Тогда куда же, накер раздери, он пошел? Ночь прошла беспокойно. В лес, как делал обычно, Иорвет выходить не стал — погода окончательно испортилась, и все вокруг трепала настоящая буря. Которая, видимо, и задержала человека, где бы он ни был. Пробираться сквозь болота в такой дождь нечего было и думать. По крайней мере, если мысль эта пришла в голову человеку, и он потонул где-то в трясине, так ему и надо. Нечего быть таким идиотом. Заснуть, однако, Иорвет так толком и не смог. За целый день он не вышел на поиски дежурного по лагерю, и никто из партизан, конечно, не побеспокоился о том, чтобы принести ему обед или ужин. Привыкший получать пищу точно по расписанию, желудок неприятно ныл, но по-настоящему голода Иорвет не испытывал. Его место занимало какое-то другое, более надоедливое и неприятное чувство. В нем, казалось, ныли все кости, не давая спокойно лежать на одном месте. Ворочаться приходилось осторожно, чтобы не разбередить рану, и Иорвет, плюнув на бесплодные попытки заснуть, встал и прошелся по тесной пещере. Сел поверх одеял, на которых обычно спал человек. Потом аккуратно лег, словно кто-то мог застукать его за этим святотатством. Одеяла пахли отвратительно. Человеческое тело вообще было отвратительным, даже чистое и надушенное, а уж что говорить о теле партизана, не знавшего щетки и мыла неделями. Импровизированное же ложе человека буквально пропиталось запахом тяжелой мускусной усталости, крепким табаком и оружейным маслом. Иорвет прикрыл глаза и вдохнул поглубже. При нем человек никогда не раздевался, иногда даже казалось, что спит прямо так, в сапогах. Старая воинская привычка — всегда готов к внезапному нападению. И Иорвету с самого начала виделась в этом какая-то вопиющая несправедливость. Человек раздел его в первый же вечер — чтобы осмотреть и обработать раны, не дать умереть от холода и заражения, но все равно. Покровы были сдернуты, и в последствии он распоряжался раздеться так легко, словно это вовсе ничего для него не значило. И хуже всего было то, что Иорвет покорно раздевался. Потому что глупо было оставаться в мокрой одежде, потому что надо было сменить повязки. Потому что командному тону человека просто невозможно было не подчиниться. Эльф делал это, проклиная собственную покорность. Но куда больше — безразличный, спокойный и сосредоточенный взгляд человека. Для него в приказе раздеться не было ничего особенного. Прежде, уединяясь в своей пещере в лесу под Флотзамом, или в гулкой пустоте древних развалин, Иорвет так часто представлял себе, как сам отдаст этот приказ, и человек, ставший его наваждением, подчинится. Но фантазии его тогда были слишком абстрактными, почти пустыми. Он знал, как устроены человеческие тела, но никогда не доходил до вырисовывания деталей. Человек был образом, возмутительно идеальным. Теперь же, лежа, завернувшись в его запах, Иорвет ощущал его слишком, почти болезненно настоящим. Перед самым рассветом он все же задремал, и проснулся от собственного горячего сна — прежде он часто их видел. Несколько минут лежал, не открывая глаза, прислушиваясь, и прикидывая, как будет объяснять вернувшемуся человеку, что лежит, запутавшись в его одеялах. Хотя, может, объяснять ничего и не придется — он просто обратит на Иорвета тяжелый скептический взгляд, и спросит что-нибудь невыносимо неправильное. Например, не хочет ли эльф позавтракать. Или не принести ли ему еще одеяло, раз на собственной постели ему не лежалось. Но человек не вернулся ни утром, ни к обеду, ни на закате. Выйти из своего укрытия Иорвет решил только около полуночи. Люди из лагеря никогда не смотрели на него с ненавистью — только с любопытством. Для них эльф не был врагом, просто его присутствие в лагере было им непонятно, не более того. Иорвет даже не заботился о том, чтобы скрывать от них изуродованную половину лица. Среди своих вещей — отстиранных и заштопанных — он не нашел привычного красного платка, но это было и неважно. Для этих людей шрамы были обычным делом — многие лица были исковерканы куда больше, чем его собственное — ранами, оспинами или ожогами, и сочувствия или отвращения, как в глазах собратьев, Иорвет у них не замечал. Некоторые вроде даже носили свои шрамы с гордостью, даже если получили их от недостатка мастерства или ловкости. В просторном общем зале пещеры было дымно, жарко и пахло мясной похлебкой. Желудок эльфа болезненно сжался, и он решил, что лучшего момента, чтобы найти пресловутого дежурного, просто не найти. Осторожно ступая, словно по неверной болотной тропке, он прошел вперед, оглядываясь. Бойцы, занятые своими делами и разговорами, едва обратили на него внимание. Должно быть, решили, что эльф, как обычно, направляется в лес и не остановится, чтобы даже ответить на их редкие приветствия. Но он не спешил. Остановился, осмотрелся по сторонам. Высокий человек с густыми черными усами и бородой, сидевший у одного из очагов, поднялся на ноги, и на миг Иорвету показалось, что он сейчас резко спросит, какого хера эльф тут забыл и что вынюхивает. Иорвет даже приготовился обороняться. Но человек махнул ему рукой. — Эй, ушастый, иди сюда. Похлебка еще осталась. Видимо, дежурного по лагерю Иорвет все же нашел. Он приблизился, расправив плечи, подняв подбородок, но стараясь не смотреть на партизана слишком надменно. Очень уж хотелось есть. И еще больше — узнать, куда же запропастился их командир. — Мое имя Иорвет, — произнес эльф с нажимом. Так, словно раз и навсегда отметал оскорбительное обращение «ушастый». Ответное оскорбление он, впрочем, приберег на потом. — Мое — Ортензио, — отозвался человек. Большим половником он зачерпнул из котла густой похлебки, налил ее в глиняную миску. Потом немного замешкался, водя половником в вареве, выловил несколько крупных кусков мяса, и только после этого протянул миску эльфу. Тот принял ее со всем достоинством, на какое еще был способен. Приятная теплая тяжесть в ладонях почти примирила его с необходимостью есть на глазах у людей. Иорвет устроился у огня и взялся за ложку. Ортензио сел напротив, не сводя с него взгляда. Вот сейчас, — думал Иорвет, глотая немного остывшую похлебку, — вот сейчас он начнет расспрашивать, допытываться. — Ты играешь в гвинт? — спросил человек, и эльф чуть не поперхнулся очередным куском мяса. Поднял на него взгляд. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Да отстань от него, Ортензио, — вмешался в разговор второй партизан, сидевший чуть поодаль и начищавший короткий меч, — может, он по-нашему не балакает. — Но он сказал, как его зовут, — заметил третий — совсем мальчишка, лицо которого как раз и было особенно изрыто следами оспы. — Может, это все, что он может сказать, — не сдавался второй, — командир по-ихнему разумеет, а мы-то нет. — Но слово «гвинт» звучит одинаково на всех языках, — вмешался Ортензио, — эту игру вроде эльфы и изобрели. — Краснолюды ее изобрели, дубина ты стоеросовая, — рассмеялся парнишка с оспинами, — да и откуда бы у него взяться колоде? Иорвет был так удивлен разворачивающемуся спору, что не спешил вмешиваться, продолжал есть и ждал, куда еще заведут людей их рассуждения. — Может, командир ему свою дал, — ответил Ортензио, — кровать и паек же он ему уступил. — Ну ты сравнил, — рассмеялся второй собеседник, — кровать и паек — херня, а колода — она как любимая баба, ее кому попало не отдают. От возмущения у Иорвета вдруг запылали уши. Он находил колоду для гвинта среди вещей Роше — она была потрепанная, видавшая виды, но хорошая, с сильными картами, явно заботливо собранная и хранимая, как драгоценность. — Я играю в гвинт, — заявил эльф, отставляя пустую миску, — и я вас, как птенцов, разделаю. Парни обернулись к нему с таким видом, будто с ними заговорил котелок с похлебкой. Потом все трое расхохотались. — Ну тогда давай сыграем, Иорвет, — Ортензио выговорил его имя так, словно сам заговорил на незнакомом языке. Эльф гордо задрал подбородок. Отступать было некуда. Колода у его человека оказалась и впрямь сильная, чтобы ею выиграть не нужно было даже прибегать к особым тактическим ухищрениям. На первую ставку Ортензио одолжил ему две монеты, а потом дело пошло. И, выкладывая из руки последнюю карту, Иорвет победно улыбался — так, словно не уделал этого партизана восьмой раз подряд, а попал ему в глаз со ста шагов навскидку. Вокруг них собрались, казалось, все, кто не стоял на посту, и эльф слышал, что некоторые из них даже принялись болеть за него, а не за Ортензио. — Ладно-ладно, — партизан поднял руки, — хватит, а то ты меня без штанов оставишь, а они мне еще пригодятся. — Оставь себе свои деньги, — Иорвет величаво пододвинул к Ортензио последнюю ставку, — для меня достаточно факта осознания превосходства Старшего народа над вами, дх’оине. Зрители вокруг засмеялись и засвистели. Видимо все они приняли слова Иорвета за остроумную шутку, а он и сам не знал, насколько был сейчас серьезен. Может быть, и не слишком. — Налейте эльфу, — подал голос кто-то из собравшихся, — может, если он выпьет, кто-то и сможет его победить. Иорвет не успел возразить — у него в руках оказалась большая деревянная кружка с чем-то светло-желтым и пахнущим кислятиной. Он почувствовал на себе взгляды людей — веселые, разгоряченные захватывающей игрой, они смотрели на него выжидающе. Иорвет никогда не хотел становиться частью какого бы то ни было сообщества — только вести вперед, к победе, тех, кто был ему верен. И особенно он не хотел становиться частью сообщества, которое вперед, к победе, вел гребанный Вернон Роше, и не думавший сейчас возвращаться к своим людям. У пива — а, кажется, это все же было пиво — был вкус отмоченных в спирте слизней, но Иорвет мужественно сделал несколько больших глотков, и люди вокруг захлопали. Судя по всему, эльф стремительно превращался в их глазах из неведомой лесной твари в кого-то понятного и знакомого. И это была для Иорвета пугающая метаморфоза. — Вызимский чемпион для чемпиона отряда командира Роше! — провозгласил рябой парнишка, смеясь. Этого каламбура Иорвет не понял, но благосклонно улыбнулся. Может быть, просто пиво ударило ему в голову. — Погоди с титулами, Сол, — прервал его Ортензио, — Иорвет еще с самим командиром не сыграл. Думаю, вот кто мог бы его уделать. — Как вернется, непременно с ним сыграю, — отозвался Иорвет, не подавая виду, как отчаянно заколотилось его сердце, и каким трудом дается ему легкий тон и бравада, — если только кто-то из вас одолжит мне свою колоду. Обещаю, я буду с ней нежен. Партизаны снова рассмеялись, и Ортензио похлопал эльфа по плечу — по правому, будто держал в голове, куда именно Иорвет был ранен. — Сочту за честь, если моей колодой ты обыграешь самого Вернона Роше, — заявил он. — И куда он только запропастился, — ответил на это Иорвет, вкладывая в свой голос столько беззаботности, сколько смог наскрести в себе. Над собравшимися вмиг сгустилась тишина. Они переглядывались, будто Иорвет был ребенком, спросившим, где мама, когда ее три дня как повесили. Он сглотнул, чувствуя, как в груди расползается липкая чернота. Его человек не вернется — это читалось в лицах партизан. Это слышалось в этой душной тишине. Это заставило его сердце замереть — а потом разлететься на куски. — А ты, собственно, почему интересуешься? — спросил у него тот партизан, что чистил меч, — дела командира касаются только командира. И если он тебе не сообщил, куда пошел, значит, так было надо. Иорвет уставился на него, растерянно моргнул. Его что же — только что записали в шпионы? Интересно, на кого эльф мог шпионить, по их мнению. Он медленно поднялся, последними словами ругая себя за глупые вопросы и попытки сойти за своего среди этих чужаков. А еще — за то, как снова забилось сердце, на этот раз наполнившись надеждой, как бутон росой. — Не осталось никого, кому я присягнул бы на верность, — заявил он, глядя на партизана так прямо, что тот явно стушевался и оробел, — и людские тайны мне неинтересны. Благодарю за еду и за игру, — он обвел снова притихших людей взглядом — на этот раз надменным на полную катушку, — не смею больше вас беспокоить. Небольшая толпа расступилась перед ним, когда Иорвет зашагал прочь. Пещеру он пересек неторопливым, величественным шагом, ни разу не обернувшись, хотя чувствовал на себе взгляды людей, и, лишь оказавшись в безопасности знакомой пещеры, позволил своим коленям задрожать. Иорвет опустился на кровать, чувствуя, как полыхает лицо, как трясутся руки, но от неожиданной кристальной, острой ясности осознания самого себя, ему вдруг стало так легко и спокойно, что захотелось в голос рассмеяться. Одно мгновение, несколько слов — и все вдруг встало на свои места, выстроилось в ровный ряд, как солдаты на торжественном марше, и развеяло окружавшую его тьму. Сомнений, вопросов и страха больше не осталось — была лишь одна проблема — его человек все еще не возвращался. Когда в проходе, ведущем в пещеру, послышались неторопливые усталые шаги, Иорвет вскинулся — он успел задремать, как был — сидя на постели. Его человек вошел, не глядя на него, начал разуваться. От него пахло чем-то душистым, похожим на розовое масло, но он был совершенно не похож на того, кто провел эти дни, предаваясь телесным наслаждениям. Его лицо было сосредоточенным и злым. Движения — чуть замедленными, будто он не спал ни часа с тех пор, как ушел. И на мгновение Иорвет заколебался. — Я думал, что мне наконец принесут твою долбанную голову, дх'ойне, — сделал он пробный выстрел, испытывая не столько человека, сколько собственное решение. — Прости, что разочаровал, — человек не взглянул на него, ставя сапоги в угол, — моя голова пришла вместе с моими ногами. Звука его голоса, осознания того, что он действительно вернулся — живым и невредимым — оказалось достаточно. Иорвет приблизился к нему вплотную почти одним движением, не помня о боли, слабости и дрожи в коленях. Человек посмотрел на него испуганно, словно готов был по привычке отражать удары. Целовать его сперва было все равно, что припасть губами к мраморной статуе. Человек застыл, должно быть, впервые в жизни его застали врасплох. Но замешательство длилось всего пару секунд, а потом Иорвет ощутил крепкую теплую руку на своем затылке, и как губы, непривычные к поцелуям, приглашающе разомкнулись под его напором. Они оторвались друг от друга через несколько долгих секунд — или часов, но кто считает? Глаза его человека в сумрачном полусвете пещеры казались совершенно черными. Он вцепился в эльфа так, будто боялся, что тот сейчас вывернется, отпрянет, а то и вовсе исчезнет, как предрассветный сон. — Ну, — сказал человек хрипло, — и что теперь? — А теперь, — Иорвет хищно улыбнулся, — раздевайся.