Часть 1
15 августа 2020 г., 13:50
Контроль — это иллюзия.
Вера в его наличие вне условий существования человека — столь же бредовая, сколь и безнадежная. Даже когда речь идет о самой его сути, контроль — не столько освобождение, сколько ограничение, которое не дает гарантий во время использования. И это только если его применяют правильно, что зачастую далеко не так.
Большинство считает решимость без дисциплины — нехваткой решимости, хотя на самом деле это недостаток контроля над эмоциями, которые перетекают в действия. Это распространенное заблуждение — всего лишь одно из многих, потому что люди предпочитают что-то быстро предположить, основываясь на своих предрассудках и социальных условиях, а не остановиться и разложить контроль на некие осязаемые составляющие.
Контроль — иллюзия, но управление выбором, независимо от него, — нет. И это может стать либо силой и преимуществом, либо слабостью.
Тодороки Шото, во многих отношениях образец и решимости, и дисциплины, не понаслышке знает, насколько ненадежен этот баланс. Как, например, сейчас.
После успешного ареста злодея адреналин неистово пульсирует в венах. Под маской, которую многие назвали бы стоицизмом, с бешеной силой пылает огонь, и его рев почти перекрывает звон в ушах.
Он в двух минутах от полицейского участка, в сорока минутах от дома.
По одну сторону от него офицер Юто, человек с добрыми глазами, но суровой улыбкой, которая способна выдержать что угодно. По другую — новобранец, которого он не знает. Зато Шото хорошо знает, что бессмысленные слова, сказанные людьми в униформе, превращаются в оружие, нацеленное на другого человека.
— Представляю, как это ужасно — работать с Граунд Зеро.
Тодороки мог выбрать иллюзию контроля, притвориться, что его отвлекла суета улицы и смысл слов недостаточно ясный.
Или мог принять беспокойство, которым его «задабривают», и подпитать его, пока колючее раздражение не так сильно жалит кожу, а обжигающий порыв легче подавить.
Как про-герой и уважаемый член общества он знает, чего от него ждут.
Но Тодороки вспоминает мучительное выражение лица Бакуго, когда однажды журналист подловил его с подобным заявлением. Может, это было много лет назад, сто раз забыто и мало кем замечено, но оно въелось в память Тодороки.
Теперь, в сгущающихся сумерках, этот странствующий призрак возник перед ним, чтобы устроить охоту. Именно на Тодороки, который уловил дрожь губ Бакуго, воочию видел вспышку боли и то, как она переросла в необузданную панику.
Дрожащие ладони, сбитое дыхание, выступивший на коже пот, когда корону дьявола насильно надели на голову Бакуго.
Они обвинили его, переименовали из героя в злодеи.
И вся эта взрывная сила превратилась в катастрофическую форму самоуничтожения.
Бакуго не нуждается в том, чтобы другие боролись с его проблемами, Тодороки это знает. И то, что он ответил с завидным тактом и вполне убедительным хладнокровием, — тому подтверждение. Ему не нужен принц на белом коне, который ворвется и спасет от ужасных людей и их столь же ужасных предположений. Возможно, это последнее, чего он хочет, особенно от человека, которого уважает.
Но иногда ему нужно напоминание, что существуют люди, которые считают его ответственным только за то, кто он есть сейчас. Что он заслуживает, чтобы верили в него — гораздо, гораздо больше, чем в то, что он совершил или не совершил, и в выбор, который сделал или не сделал.
Тодороки уже хорошо знакома жажда к этому глубинному интуитивному пониманию.
Они заслужили свою репутацию, но элементарное уважение заслуживать никто не должен. К сожалению, в их профессии неизбежно внимание, любопытные взгляды и фундаментальное пренебрежение к частной жизни.
Неудивительно, что против такой колоссальной и неотступной силы они — парадигмы человечества, а не его часть.
— Не хотите прояснить?
Тодороки смотрит на офицера самым холодным и укоризненным взглядом. Любой дурак, обладающий хоть каплей здравого смысла, не сбросил бы его со счетов — отступил и понял намек: они так далеко зашли за черту, что уже, считай, в красной зоне.
Почему-то офицер Юто продолжает улыбаться. Может, потому, что гражданские следят за каждым их шагом, или же он хочет верить: то, что он слышит, это не враждебность со стороны одного из величайших героев своего времени.
— Ну-ну, еще нужно заполнить отчеты! Так что нам лучше пойти…
Его попытки уладить ситуацию бесполезны. Дурак с напыщенными словами просто шагает вперед с уродливой ухмылкой на лице. Тодороки не обращает внимания на округлость его лица и юношеский блеск в глазах. Этому поведению нет оправдания.
Он на пределе.
— Граунд Зеро не герой и никогда им не станет. Маленькая карточка, которую вы носите с собой, ничего не значит, если у вас нет соответствующего характера и сущности. Все это знают. Однажды этот придурок убьет людей и наверняка даже не сильно огорчится.
В большинстве случаев Тодороки обязан оставаться терпимым и не отвечать на безосновательные нелепые высказывания. Звание героя требует такта и профессионализма в отношениях с государственным сектором, даже если они натянутые.
Обычно он прикусывает язык и продолжает работу.
Острый укол в груди Тодороки подсказывает: это не тот случай. Он уже знает.
Терморегулятор выходит из строя, и причуда хаотично скачет. Огонь обжигает вены, кровь, как лава, бурлит под кожей. По правой стороне тела пробегает ледяная дрожь. Когда он выдыхает, пар вырывается густым и плотным, клубясь сильнее, чем должен.
Воздух неподвижен, ветра нет.
Но вокруг него словно бушующий смерч. Что-то внутри Тодороки искрится, разжигая жестокую неукротимую бурю. Его следующий вздох рваный, поверхностный.
Неконтролируемый.
Это должно стать предупреждением — скорее для него, чем для кого-то еще. Чтобы отступил, чтобы дышал. Остановился. Но поздно. Он вымотан, изможден и взвинчен до предела. И сейчас, в этот миг, он отбросил иллюзию контроля, точно так же как отказался от ответственности за свои поступки.
Все происходит быстро.
Одним плавным безрассудным движением он замахивается. Кулак, как удар могущественного грома, тяжело врезается в лицо офицера. Они начинают заваливаться, и офицер Юто оступается, в неверном движении пытаясь то ли смягчить падение, то ли отшатнуться от Тодороки.
Должно быть, в глазах Тодороки танцует что-то темное; Юто никогда раньше так на него не смотрел. Этого достаточно, чтобы тонкая пелена понимания прорвалась сквозь бурлящую ярость. Осознание поступка приходит без раскаяния — только с сожалением, что был настолько глуп и потерял тщательно отточенное самообладание на пороге всего, что отстаивает.
Как это ни парадоксально, но справедливость привела его к этому.
Застыв от потрясения, прохожие пялятся на них.
Скоро весь мир будет смотреть, судить, комментировать, предполагать и…
Тодороки опускает кулак. Он не сопротивляется, когда офицер Юто заводит его руки за спину. Несмотря на потрясение, в его глазах появляются извиняющиеся нотки, когда на запястьях защелкиваются наручники, подавляющие причуды. Не так громко, как нанесенный им удар, но звук резкий. И неизмеримо весомый.
И, как злодеев, с которыми Тодороки борется каждый день своей жизни, его ведут в полицейский участок.
***
Договор следующий: он проведет ночь в полицейском участке, чтобы поразмышлять над своим поведением. Если не считать этого единичного инцидента, навыки и способности Тодороки слишком важны, чтобы можно было допустить риск даже временного поражения. Учитывая, что офицер распускал клевету про подающего большие надежды героя — причем в форме и публично, — никаких дальнейших действий предприниматься не будет. Будь на месте Тодороки кто-то другой, наказание, несомненно, было бы суровее. Это глубоко тревожит его, потому что герои не должны стоять выше закона. Офицер Юто заталкивает его в камеру. Улыбки больше нет, глаза тяжелые и усталые. После долгой смены это, наверное, последнее, что ему нужно под конец дня. Это, пожалуй, относится ко всем в сложившейся ситуации. Смирившись с судьбой, Тодороки садится на скамью. Камеру запирают одним резким щелчком ключа. На лице офицера Юто почти проступает что-то похожее на досаду, и Тодороки впервые становится немного совестно, что все так вышло. Теперь, запертого в клетке и в невольном бездействии, его одолевает сильная усталость. Причуда не поможет охладить жар в животе или подавить ледяной ужас, ползущий по спине. И Тодороки остается беззащитным перед самим собой. Когда разум на неадекватной скорости пускается в безумный марафон, сидеть на месте, пожалуй, самое худшее. По крайней мере, у него есть право на один телефонный звонок. Тодороки не сомневается, что Старатель бросит все силы, чтобы исключить этот инцидент из публичных обсуждений и добиться его немедленного освобождения. Но он далеко не испорченный ребенок, которому грозит втык. И, хотя он не мог даже вообразить, каково находиться по эту сторону камеры, Тодороки отчасти получает удовольствие, представляя выражение лица старика, когда новости долетят до него. Мидория — первый человек, которому он всерьез думает позвонить. Но все же нет. У его лучшего друга хватает проблем, которые нужно решать, чтобы удерживать первое место в рейтинге. И Тодороки не хочет, чтобы его привлекли к ответственности за ущерб, нанесенный полицейской камере полным покрытием. Организация побега из тюрьмы вряд ли хорошо скажется на репутации Мидории. Готовность ради друга отправиться в ад и обратно — одновременно и его дар, и проклятие. После притворного обдумывания — поскольку с самого начала знал, что другого выбора нет, — Тодороки набирает единственный номер, на который сейчас имеет смысл звонить. Чтобы дозвониться, хватает меньше двух гудков — очень странно. Бакуго всегда настораживали неизвестные номера. Напряженная тишина сильно затягивается. Подозрительно и то, что Бакуго не вешает трубку и ничего не требует. Тодороки бросает взгляд на телевизор в верхнем углу комнаты по ту сторону решеток. Наверняка назло повесили именно туда. Сейчас на экране показана его довольно компрометирующая фотография. Это не снимок самого удара. Его рука отдернута, но вот глаза горят. То, что в них тлеет, почти неузнаваемо. Нет никакого контекста, который помог бы пролить свет на произошедшее. Тот, кто поймал его в тот миг, должно быть, следил за ним до того, как Шото пересек черту. — Слышал новости? — с трудом спрашивает он. Вопрос бессмысленный. Все про-герои отслеживают трансляции, особенно во время патрулирования. Тодороки Шото, ударивший сотрудника правоохранительных органов по лицу, станет главной новостью; желтая пресса обожает подобные слухи о знаменитостях и не сможет устоять перед тем, чтобы раздуть из мухи слона. Распространение горячих новостей не остановится на общественности — сами герои будут подкармливать и раздувать пламя. Новости по телевизору уже доказывают это. — Ага. Я все хорошо услышал. Что, черт возьми, происходит?! Ощущение, словно он силой выдавливает слова из глотки. Судя по всему, он в ярости. Тодороки закрывает глаза, выдыхает с облегчением. Приятно слышать его голос безудержным и необузданным. А не приглушенным и подавленным из-за всяких идиотов, которые продвигают чушь о его нестабильности и извергают свои бредни во вселенную. Они ошибаются и всегда будут ошибаться. На миг стихийное бедствие под его кожей почти затихает. — Эй, ответь мне. Что, черт возьми, случилось? А затем, без заминки, напряжение в Тодороки возвращается на первый план его существования. Правда не просто тяжелая, она взрывоопасна. Прежде всего, Тодороки не уверен, что должен признаться. Он смотрит в пол до тех пор, пока в затуманенном зрении не начинают плясать темные пятна, словно глаза Бакуго придавливают к земле и он не может не подчиниться. Тодороки поджимает губы. Следующий вдох выходит немного более ровным. Маленькая победа. — Меня спровоцировали, и я совершил ошибку. Больше сказать нечего. Так много нужно сказать, что он даже не может начать с чего-нибудь связного. Это импульсивное желание подавляет, всецело и безмерно поглощает перед лицом одного-единственного человека, вокруг которого всегда самовольно кружит. — Это недостаточно хорошее оправдание, и ты, блядь, это знаешь. Ты не можешь просто ходить и разрисовывать полицейским морды, Шото! — Бакуго смеется, но не от веселья. В нем озлобленность, которая могла стать чем-то более тяжелым, если бы он и вправду хотел сильно надавить и задушить Тодороки. Только Бакуго не станет. Он держит свои желания под относительным контролем. Меньше всего Тодороки хочет сейчас выслушивать выговор или лекцию. Он не настолько бестолковый, чтобы не понять: несмотря на обоснованность своих действий, объективно он неправ. Бакуго как никто понимает разрушительную пропасть между контролем и выбором, спрятанную за горящими глазами и тлеющими намерениями в дрожащих ладонях. Как ни странно, он благодарен за впечатляющую сдержанность. — Я это прекрасно понимаю. Тодороки интересно, слышит ли Бакуго нежность в его голосе, просачивается ли она через телефон. Часть его надеется, что нет. Сегодня вечером слишком многое, ранее скрытое в нем, уже обнажилось. — Тем не менее тебя, блядь, арестовали. Подумать только, а когда мы оканчивали школу, все считали хулиганом меня. Тут же тепло в животе Тодороки пропадает. Его заменяет холодная, не порожденная ледяной причудой, резь. Досада заперта глубоко под кожей, потому что она принадлежит не ему. Бакуго не просил его драться, он не просил его сыграть тут героя. — Может быть, так. Но ты не без недостатков, Граунд Зеро. Придирка, конечно: вряд ли в нынешнем положении ему хватит доводов. Тодороки знает это, но использует ее, в основном чтобы просто подразнить. Это самый слабый вид защиты, и он редко прибегает к нему. Но когда сражаешься со своими собственными поступками и проницательным восприятием кого-то вроде Бакуго, особого выбора нет. — Ага. — Теперь слова становятся более легкими, и Тодороки почти слышит сопровождающую их ухмылку. Конечно, он будет подыгрывать и злорадствовать. — Но не я ведь ублюдок в камере, верно? — Это да. — Так почему я? Признаю, мне и вправду интересно. У меня ни хера нет, чтобы внести за тебя залог, да даже если бы и так — это твоя проблема. Тодороки не обижается на резкие слова. Бакуго честен, но никогда не заботится о том, как преподносит правду. Все зависит от человека, который переваривает слова и интерпретирует их по-своему. Большинство людей ошибаются, причем настолько астрономически ошибаются, что остаются на расстоянии галактик от понимания смысла и намерений Бакуго. Сама сила притяжения Бакуго великолепна, но не подавляет. Тодороки делает такое смелое заявление, потому что глубоко в душе знает это — как будто знает, что эта сила полностью принадлежит ему. Он нанес удар. Если придется сидеть здесь всю ночь и пожинать плоды, то пусть так и будет. — Мне показалось уместным позвонить тебе. В конце концов, у нас были планы на вечер. Бакуго замолкает. Если бы не небольшое искажение на линии, Тодороки подумал бы, что он положил трубку. — Ты хоть извинился? Может, они тебя легко отпустят, если похлопаешь своими милыми ресничками. Это заставляет губы Тодороки дернуться и выдергивает его из остатков гигантского беспорядка ровно настолько, чтобы он уловил кое-что обнадеживающее. Бакуго действительно хочет пойти на свидание. До такой степени, что даже предложил Тодороки извиниться. — Флирт с законом очень не жалуют… — Да ладно. Судя по тому, что я слышал, махач с ним тоже, гребаный ты идиот. Толстый слой сарказма пропитывает слова и заставляет Тодороки прикусить губу. Ему не должно быть так смешно. Пусть Бакуго и прав, ему стоит придерживаться морального компаса героя, иначе просто нельзя. Открытый смех перед лицом всего этого в любом случае кажется неудачным. Потому что, знай Бакуго, как все было на самом деле, ему было бы совсем не весело. — Я не буду извиняться. Потому что мне не жаль. «Он это заслужил» проглатывается, потому что есть риск, что Бакуго сложит кусочки пазла воедино, если Тодороки обронит лишнее. Бакуго смеется таким открытым диким смехом, который редко показывает другим. Он просто захватывает дух. Даже несмотря на то что их разделяют километры, Тодороки слышит необузданное веселье, пламенное, яркое. Проницательные глаза смягчились, а ухмылка превратилась в улыбку. Он хотел бы снова увидеть это при личной встрече. — Боже… Ты упрямый ублюдок. Прижав телефон к уху, Тодороки изо всех сил пытается подавить улыбку. Печально, но Бакуго не должен об этом знать. — Рыбак рыбака видит издалека.***
Гипотетический промежуток времени, который существует между настоящим моментом и неписаным будущим, — это искушение, которому Тодороки не часто потакает. Но череда «а что, если» гораздо успешнее утаскивает его в свое царство. После телефонного разговора с Бакуго прошло около часа, и через десять минут они уже должны были заказывать еду и украдкой переглядываться через меню. Он планировал надеть черную водолазку с темными брюками, потому что знал: Бакуго не останется равнодушным к этой картине. Если бы все прошло достаточно хорошо, в чем, честно говоря, было мало сомнений, он мог бы даже все снять. Кроме этого, их решение наконец признать невысказанное между ними сорвалось этим вечером, и ирония судьбы слишком нелепа, чтобы быть правдой. — Обслуживание номеров. Моргнув, Тодороки бросает взгляд на источник странных слов. В камерах нет обслуживания номеров. Зрелище перед ним заставляет с рекордной скоростью сесть на скамью. Удивительно, что он не потерял равновесие и не ударился головой о стену. Бакуго садится на складной стул, который подтащил к решетке камеры. Тот даже отдаленно не кажется удобным, но, похоже, его это не беспокоит. Он все еще в геройской форме, значит, пришел сюда прямо с последней миссии. В руках пакет, и Бакуго без всяких церемоний достает из него коробки с едой на вынос. Это почти нереально. Тодороки моргает, затем моргает еще раз, просто чтобы убедиться: это не странный плод его воображения. Через решетку Бакуго передает одну из коробок, пластиковые столовые приборы и все такое. Все, что Тодороки, кажется, способен сделать со своим смущением, — это безучастно смотреть. — Что это? — наконец спрашивает он, глупо и почти беззвучно. Бакуго цокает языком и выразительно трясет коробкой с едой. Тодороки берет ее и возвращается к скамье, чтобы проверить — и он уверен: там холодная соба. К счастью, наручники достаточно длинные, чтобы поесть без особых неудобств. — Тебя не выпустят под залог. Но от меня, блядь, никто не отмажется, уяснил? То, как Бакуго тычет палочками в прутья решетки, было бы устрашающе, если бы не его взлохмаченные волосы и если бы он не сделал все возможное, чтобы заказать Тодороки «обслуживание номеров» в камеру полицейского участка. Бакуго редко видят после девяти, если только он не на ночном патрулировании. Но раз их бронирование отменено, он мог бы сейчас возвращаться к себе, мог бы захотеть просто побыть дома. Но все равно он предпочел быть здесь. Серьезность поступка подпитывает неистовую привязанность, скрутившуюся в груди Тодороки. Черт. Он и правда слишком глубоко увяз в этом. После стольких танцев вокруг да около пора было строить настоящие планы вместе. Но вместо всего, что могло бы быть, Тодороки обнаруживает, что ищет оправдания. Как если бы он попал в пробку или столкнулся с внезапной чрезвычайной ситуацией. Как будто это не так важно, как кажется. Было бы стыдно, если бы это не было искренне. — Я не хотел, чтобы так получилось, правда… Думаю, я не настолько уравновешенный, как думал. Бакуго опускает палочки для еды, прищуривает глаза. На лице серьезное выражение, спокойное, оно больше удивляет, чем поражает. Оно всегда завораживало Тодороки. — Прекрати нести чушь. Мы все лажаем, Шото. Я не говорю, что ты поступил нормально, но признаваться в своем дерьме — это чертовски храбро. И вопреки тому, что думают люди, у нас есть свои проблемы. Если они хотят совершенства, пусть нанимают чертовых роботов. Тодороки улыбается — крошечная деталь, которая кажется слишком хрупкой на его лице. Как обычно, проницательность Бакуго — это желанный синяк на его гордости и освежающий укус. Это не только возвращает с небес на землю, но и избавляет от теней, которые бродят по окраинам сознания Тодороки. То, что именно Бакуго говорит о совершенстве как о чем-то проклятом и недостижимом, свидетельствует о том, как далеко они все продвинулись. Хотя эта мысль все еще продолжает мучить его, он больше не ее раб. — Так что тебя заставило потерять голову? Бакуго ухмыляется, задавая самый опасный в мире вопрос. Похоже, он не подозревает, что мир Тодороки резко остановился или он не в состоянии быть достаточно любезным, чтобы остановиться. Последнее вероятней — они подталкивают друг друга, как никто другой. Это хорошо. По крайней мере, у него хватило любезности принести ужин. — Не похоже на тебя. Наверно, это было что-то очень важное. Тодороки, затаив дыхание, откладывает собу. Он весь готов взорваться от чего-то, чему не может дать название. Из-за решетки расстояние между ними одновременно и слишком большое, и недостаточное. Он не уверен, чему уступить. Знает только: он должен объясниться с Бакуго, и это будет нелегко. Его признание раскроет гораздо больше, чем просто искренние чувства. — Ты. Это был ты. Признание одним плавным ударом стирает ухмылку Бакуго. И температура в комнате падает сама по себе. Нечитаемое выражение появляется в глазах Бакуго и спускается вниз по лицу, пока весь он не начинает пылать им. Тодороки уверен: он не должен уточнять или даже прямо смотреть на изменения. Неопределенность доставляет больше неудобств, чем тишина. Когда Бакуго снова обретает голос, он надломлен до боли. — Что? — Возможно, было эгоистично поступать так, руководствуясь собственными чувствами… Тодороки отводит взгляд. У него хватит порядочности перед лицом искажения правды сделать так, как надо, пусть в сердце и останется неприятная тяжесть. Он сделал это, он сам виноват. Без всяких «возможно». Тодороки уже знает. Они оба знают. Бакуго вскакивает с места. Движение нехарактерно неуравновешенное, стихийное. Он не злится — что-то гораздо более уязвимое и мучительное выползает на поверхность. — Так, блядь, было? О чем, черт возьми, ты думал? — Я не думал. Слова становятся огромной ошибкой, как только слетают с языка, потому что это чистая правда. Нет ничего хуже того, что это признание вытягивает из Бакуго. Трещина в самообладании растет, что-то в нем раскололось до такой степени, что это нервирует. Тем не менее Бакуго проделывает впечатляющую работу, поймав глаза Тодороки и удерживая его взгляд. В камере негде спрятаться. — Вау. Ты так хотел сыграть рыцаря в сияющих доспехах, да? Это все, чего Тодороки не хотел, но все, к чему привели его действия. Будет нелегко сделать свою логику на столь серьезную тему доступной для Бакуго. Тодороки изо всех сил пытается убедить себя, что страх, пульсирующий в нем, иррационален. Ничего не закончилось, ничего даже не началось. — Это не входило в мои намерения. — Пожалуйста, знай это, ты же знаешь. Пожалуйста, увидь это. Бакуго рычит, ладони потрескивают. — К черту твои намерения! — Я не пытался тебя защитить. Слова приносят больше вреда, чем предполагалось. С другой стороны, Тодороки не очень-то повезло с пониманием его намерений, так что этого следовало ожидать. Бакуго сверкает глазами, полными ярости, они горят той свирепостью, которую обычно приберегают для борьбы со злодеями. — Хорошо. Потому что мне не нужна защита — гребаный ты засранец. Отчаяние поднимает Тодороки на ноги. Сердце бешено колотится, ладони дрожат, и он не знает, как это остановить. Он просто хочет, чтобы это прекратилось, пока они не зашли слишком далеко и не упали с обрыва. — Я на твоей стороне, — умоляюще говорит он, и его голос срывается. Голос далек от того, что знаком Тодороки. Дикий, непохожий на спокойный, сдержанный тон, которого он обычно придерживается. — Я… я на твоей стороне. Я всегда на твоей стороне. Не только в поле. Глаза Бакуго пусты. Как только ярость вспыхнула в нем, она тут же улетучилась. Дремлет. Без ярости, Тодороки знает, он предпочел бы поток дыма в легкие и пепел, жгущий глаза, чем вообще ничего. — Не ожидал от тебя такого дерьма. Больно, словами Бакуго явно пытается выстроить отчужденность. Тодороки не может с этим смириться. Просто не может. Он не может допустить, чтобы это случилось на его глазах. Его поступки — зачинщики всего этого. Есть же шанс, что он сумеет направить их в лучшее русло, туда, где они должны были действовать сейчас. Например, вместе бронировать столик, вместе строить планы… — В этой ситуации ты видишь только то, что хочешь видеть. Потому что это принять легче, чем реальность. Бакуго презрительно цокает языком. Но отвечает, и это кое-что значит. — Приди в себя. Почему недостаточно делать что-то от своего имени — какого черта тебе нужно брать и мое? Осознание врезается в Тодороки. Это вопрос автономии, контроля над собой. В спешке защитить Тодороки мог просто отобрать его. Мысль о том, что Бакуго может уйти в любой момент, вызывает тошноту. Если он уйдет сейчас, то, несомненно, не только от этого момента, но и от всего, и это заставляет Тодороки бороться за рациональную часть себя, которой многие завидуют. Он почти полностью отпускает ее. Но один прерывистый вздох тянет ее назад, туда, где она должна быть сейчас. У Тодороки не будет возможности искупить свои поступки перед единственным человеком, для которого это важно, если он загонит этого раненого парня в неправильном направлении. — Все было не так. Бакуго склоняет голову, и его голос звучит слишком тихо для Тодороки. — Пошел ты. Я сильный. — Словно сломанная мантра, слова вырываются наружу. Быстрее и сумбурнее. Это самое близкое к разгадке, что Тодороки видел в Бакуго с тех пор, как они учились в школе. — Я сильный. Я сильный. Я чертовски сильный. Я… Тодороки торопливо вытягивается вперед. Наручники с резким лязгом ударяются о решетку, но Бакуго даже не вздрагивает. — Я прекрасно понимаю, что ты можешь постоять за себя. Но я не собираюсь стоять в стороне, когда это имеет значение, Катсуки. Не смей считать мои чувства к тебе слабостью по отношению к любому из нас. При этом Бакуго протискивается ближе к решетке. Хватается за нее потными дрожащими руками, которые почти не попадают по прутьям. Лоб упирается в металл, глаза опущены. Он выглядит совершенно удрученным, побежденным чем-то, что заставило бы большинство людей плакать от облегчения. Это так несправедливо, и Тодороки свернул бы горы, чтобы получить право… нет. Забудьте о головокружительной высоте гор, глубине океанов. Забудьте о красоте лесов и знойной жаре пустынь. Он свернет горы и даже больше, если до того дойдет. Каким-то образом Бакуго должен прочувствовать чудовищность своих мыслей. — Я тебя об этом не просил. Блядь, я… Я не просил тебя об этом. Тодороки протянул бы руку и намеренно коснулся Бакуго. Только наручники на запястьях слишком стесняют движения. Прислонившись головой к решетке, Тодороки просто надеется, что тихих слов будет достаточно, чтобы его не только услышали или увидели, но и почувствовали всеми фибрами души. — Ты не должен просить. — Тебе никогда не придется. Смех, который вырывается из Бакуго, горький, сквозь слезы. — Блядь. Шото… мы реально собираемся сделать это в полицейском участке? Это чертовски жалко. Прислонившись к решетке, Тодороки моргает, пытаясь смахнуть влагу с глаз. Но то, что Бакуго подталкивает их к чему-то новому на его условиях, а не уходит прочь, настолько успокаивает, что он не может сдержать непролитые слезы. — Ну. Я не совсем в том положении, чтобы заняться этим в другом месте. Их глаза встречаются, и на этот раз Бакуго пытается сдержать смех совершенно иначе. Как будто он искренне находит это абсурдно смешным, как будто все снова будет хорошо. Это своего рода утешение, которое ищет человек после бури, своего рода дом, в который ты возвращаешься после тяжелого дня. При виде него из груди Тодороки вырывается сдавленный беспомощный смех. Все в такой неразберихе — но это их неразбериха. Бакуго откидывается на стул, мышцы обмякают, и все тело изнемогает от усталости. Тодороки близко и понятно его смятение, которое эмоции создают в теле, и обломки, которые они оставляют после себя. Он возвращается на скамью, пока колени не успели подкоситься. Это никому не пошло бы на пользу. Он уже однажды запал на Бакуго, не нужно падать перед ним буквально. — Эй. — Бакуго задумчиво смотрит в его глаза и показывает на коробку с едой на полу. — Заканчивай, пока не остыло. — Она уже холодная, — не моргнув глазом говорит Тодороки, потому что пререкаться с Бакуго так же естественно, как дышать. — Перестань умничать и жуй свою чертову еду. Они едят молча, потому что слова почти теряют смысл, по крайней мере, то, что имеет значение, и так может удобно устроиться между ними. Поэтому важное остается нетронутым и по большей части невысказанным. Но так же, как Тодороки готов ради Бакуго свернуть горы и даже больше, он обнаруживает, что, если понадобится, он готов ждать всю жизнь, чтобы сделать это правильно.***
Тодороки просыпается от звона ключей и скрипа открывающейся камеры. Он не помнит, как заснул, почти ничего не помнит после того, как доел собу, но утро уже наступило. Он открывает глаза и встречает неизменную улыбку офицера Юто. Приятное зрелище, как солнечный свет, проникающий через окно над головой. Но никакое зрение не может справиться с тем, на чем следом останавливается его взгляд. Там, на том же пластиковом стуле, что и накануне, сидит Бакуго. Он все еще в форме героя. Под глазами морщинки, возле ног — пустая коробка из-под еды. И никаких признаков, что он вообще хоть раз двинулся с места. Бакуго до ужаса растрепан, но настолько реален, что почти бьет под дых. С широко раскрытыми глазами Тодороки выходит из камеры. Потирая затылок, Бакуго поджимает губы. — Надеюсь, ты счастлив. У меня спина болит как сука. Это подтверждение, которое даже можно было не озвучивать. Бакуго остался на всю ночь. На этом ужасном стуле. Для него. Это откровение слишком сложно переварить. — Ты до сих пор здесь. — Ну, да. Это делает нас равными. Теперь знаешь, каково это, когда кто-то делает ради тебя глупости. Бакуго медленно встает и потягивается с тихим стоном. Он, должно быть, окоченел, даже скамья была паршивой для сна. Их глаза встречаются, это невероятно притягивает. Тодороки подошел так близко, насколько только осмелился, и вглядывается в лицо Бакуго. От резкой линии подбородка до изгиба носа, к бровям, лишенным привычного напряжения. Их пальцы соприкасаются, и поначалу Тодороки думает, что случайно. Затем Бакуго крепко сжимает его руку. И сразу же отпускает. Тодороки не гонится за этим, он ищет кое-что другое и не знает, как спросить или где найти. К счастью, в этот миг Бакуго отбрасывает всякое притворство. — У нас все в порядке. Тодороки слабо кивает, и огромное облегчение немного ошеломляет для самого начала утра. У них все нормально. — Давай, пошли отсюда. Мой дом ближе, и тебе правда нужно принять гребаный душ. Они добираются до дверей полицейского участка. Тодороки замирает. Он точно знает, какая бойня ждет его снаружи. Будет любопытство и критика, и все с такой агрессией, которую большинству людей повезло никогда не испытать. То, что Бакуго здесь, тоже не ускользнет от внимания. На самом деле, только теперь Тодороки понимает: не было ни единого шанса, чтобы еще прошлой ночью не заметили, как он входит в полицейский участок. — Эй. — Голос Бакуго вырывает его из раздумий, настойчиво привлекая внимание. Как только Тодороки поворачивается к нему, вся уверенность сменяется чем-то более мягким и едва заметным для большинства. Слова не нужно произносить, Тодороки уже слышит их, но Бакуго все равно врывается всем своим существом. Это так в его стиле, и Тодороки не хочет, чтобы было по-другому. — Так, как ты сказал. Ты… — Бакуго прочищает горло, плотно поджимает губы и говорит сквозь зубы. — Тебе не обязательно, знаешь… просить, или черт с ним. И среди толпы людей, через которую они проталкиваются у полицейского участка, Бакуго — неизменный и нерушимо надежный.
