Прощальный аккорд

      Несмотря на то, что стояла зима, едва ли не канун Нового года и трещащие морозы, в спальне временной базы Коту было неимоверно душно. Пот, липкий, неприятный, выступал на лбу и шее. Все тело неестественно ломило. Из-за странной, непонятно откуда взявшейся духоты в горле пересохло, в носу свербило. Васе хотелось, наконец, провалиться в сон, чтоб хоть на время избавиться от мыслей о Сереге, от воспоминаний — и о нем живом, и тем более о его гибели. Хотелось просто вырвать этот день из жизни, переписать, изменить перевод Сереги к ним. Пусть бы он был в Питере, в Калининграде — хоть где, но не здесь и сейчас.       Вася ворочался. Ему словно было тесно в собственном теле. Мышцы отслоились от костей и безбожно ныли. Только дело было вовсе не в физической усталости, а в моральном перегрузе. Такого Вася не испытывал, наверное, никогда. Силы будто покинули его. Он постоянно видел смерть. Каждый день практически. Он убивал сам. Убивали на его глазах. Но когда это был Серега… внутри что-то оборвалось. Он никогда не думал, что такое может произойти. Что они могут не успеть вытащить кого-то из своих. Всегда получалось. Всегда могли. А сейчас… лучший друг. Не успели. Не смогли успеть. А должны были! Перед глазами так и стояло застывшее лицо Сереги. Не удавалось прогнать его из мыслей, а если и удавалось, то возникал другой Серега — живой, весёлый, улыбающийся. А теперь его нет.       Когда Батя сказал, что на похороны никто из них пойти не сможет, подрагивающая от рыдания Ума никак не отреагировала, Бизон сжал кулаки, сморщил брови, но ничего не сказал — просто захотел лично придушить Горлина, Стэлса и всю эту шайку-лейку. А сам Вася… не чувствовал тогда ничего. Он, всегда слишком импульсивный, сейчас стоял едва заметной тенью и только лишь не просвечивал. Серега был одним из тех людей, которые составляют фундамент его жизни. А теперь его нет, и этот самый фундамент сильно пошатнулся.       Кот еще раз перевернулся на другой бок и едва не взвыл от вновь нахлынувших воспоминаний. Наверное, впервые ему стало так по-настоящему плохо. А мир внутри рушится действительно больно…       За стеной что-то брякнуло. Кот смахнул испарину со лба и прислушался, наконец вернувшись в реальность. Ощущение, что он действительно сейчас был где-то далеко, вовсе не на этой кровати, не на этой базе, а внутри себя, глубоко внутри, стрелой пронзило его подсознание. Уснуть уже все равно не получится, а лежать здесь становилось с каждой минутой все невыносимее. Кот встал с кровати, ощутив, что ноги сначала предательски подогнулись.       Выйдя на кухню, за столом Вася увидел Борю. Перед ним стояла бутылка коньяка и рюмка. Такому набору Вася абсолютно не удивился. Видимо, уснуть не получилось не только у него. Ума после вновь накрывшей ее истерики, приняла успокоительное, после которого уснула почти мгновенно и спала как ребёнок.       Боря поднял на Васю глаза. Взгляд был стеклянный, пустой, можно сказать. Оглядев Кота, он снова опустил глаза и плеснул себе коньяка. Слов не находилось. Всех просто съедало изнутри чувство вины. Конечно, понимали, что не могли всего предугадать, предусмотреть, но подсознание кричало: «Могли! Должны были! Обязаны были!»       Кот сел напротив Бизона, услышал тяжёлый вздох того и налил себе тоже. Коньяк пошёл, как вода. Вася и не знал, что так может быть.       — Знаешь, а я вот сейчас понял… — голос Бори, глухой и, показалось Васе, прозрачный, раздался в комнате, — как меня все это достало… терять лучших людей…       Он поднял глаза, и в них Вася увидел столько безысходности, столько боли, что опустил свои глаза — в них, казалось ему, не было этого. Не было такой боли, такого прошлого, полного потерь, каждая из которых оставила сильный разрез на сердце. И Коту вдруг стало не то стыдно, не то какое-то другое чувство заныло в груди, что он едва не сломался от первой по-настоящему серьёзной потери, а Боря терпит уже которую и тем не менее продолжает жить. Продолжает быть сильным и идти вперёд.       — Серёга… его-то за что? Почему мы не успели именно сейчас?! — он глянул на Васю исподлобья, вовсе не обвиняя, а искренне спрашивая: почему?       Ответа у Васи не было, он и сам бы хотел знать и повернуть время вспять. Он вновь налил себе коньяка, выпил, но не помогало. Из души будто вынули часть, оставив дыру, заполнить которую коньяком никак не получалось.       — Я думал, что есть люди, которых не может не быть… — Вася все же решился поднять на Борю глаза и сказал то, что гонял в голове весь вечер в попытках уснуть.       Он впервые потерял того, кого, по его мировоззрению, просто не может не быть. Это те люди, без которых не будет и его. И сейчас Вася ощущал, что всё внутри рушится. Что без Сереги его мир уже не тот. И вдруг особенно больно стало то, что все родные и близкие считают их мертвыми. Ходят на якобы могилы, плачут и ругают их службу. А они тут, живее всех живых, а Серега… Сереги уже нет. А они есть. Это не укладывалось в голове. Каждый день видеть смерть, а из-за одной просто разрываться внутри на мелкие кусочки, и разрываться болезненно, будто мышцы и правда рвут рьяно и остервенело чьи-то грубые руки.       — Таких людей нет, Вась… Даже мы с тобой сегодня есть, а завтра кто его знает. Ты ведь тоже думаешь, что тебя не может не быть. Вот и Серега наверняка так думал, а вон оно как вышло… — Боря сжал кулаки.       — Поговорить толком не успели… — странная острая боль пронзила виски, Вася подпер голову кулаком и тяжело вздохнул.       — Пожить не успели, вот в чем проблема…       Бизон встал из-за стола, и горьким комком в горле встали мысли об Ирке. Ведь он для нее единственный, кто остался из семьи. Единственная опора, крепкое плечо. Да, муж, конечно, но он — старший брат, к которому она всегда могла прийти. Им просто было тепло рядом друг с другом. Они окунались в беззаботное детство, смотря в глаза друг друга. Вспоминали родителей, свою квартиру и качели во дворе. Они были друг для друга спасательным кругом в этом жестоком взрослом мире. А сейчас его для нее нет, и непонятно будет ли. После того, что произошло с Серегой, Бизон вдруг осознал: он может и не воскреснуть… Не вернуться к Иришке, не увидеть снова эту маленькую девчонку, у которой уже свой малой по квартире бегает.       — Знаешь, мы же всегда как-то выкарабкивались. Уже казалось, что всё безнадежно, а нет, получалось… Почему сейчас не так? Почему Серега? Он же… он же Серега! — алкоголь все же дурманил разум перенервничавшего Кота, и мысли начинали слегка путаться в голове. Принятие ситуации никак не наступало. Полное отрицание. Нежелание даже думать об этом.       — Всегда да не всегда, — голос Бизона звучал неким эхом. — Вась, иди спать, — состояние подвыпившего товарища предвещало скорый переход к пьяным откровениям, а этого Боре сейчас совершенно не хотелось.       Чуть пошатываясь от усталости, перенапряжения и ударившего в голову коньяка, Кот, даже не возразив, поднялся и вышел. Вытер выступившие на глазах слезы, сжал кулаки и рухнул на кровать.       Бизон обхватил голову руками. Разные мысли, противоречивые, странные, роились в голове, от чего она ужасно разрывалось. Он терял. Он не как Вася, впервые прочувствовавший весь порох утраты. Он знает, что такое терять близких, но от этого не начинал переживать каждую последующую потерю легче. Каждая вновь ударяла под дых и кромсала сердце. После каждой хотелось взвыть. После каждой хотелось задать лишь один вопрос: «За что?» Ответа не было ни у кого. И впервые в голове появился вопрос: «Какого черта за Батины дела расплачивается вся группа?» Это он давал показания против Горлина, они вообще не при чем, так почему Серега сейчас мертв?! И главное: ради чего? Да, конечно, Батя не виноват, но… но от этого тоже было не легче. Никто не виноват, черт побери! А Сереги нет! Нет неотъемлемой части команды, части семьи, черт возьми! Человека, которого просто не может не быть, Кот был прав! Но может, отчего-то так может быть! Да пусть всё провалится! Пусть этот Горлин захлебнется собственной кровью, попадись только он ему, Бизону, в руки! За Серегу и он, и Вася, и Ритка, и Леська глотки перегрызут. Непоколебимость Бати он поймет позже. Не сейчас точно. Сейчас Боря не мог принять того спокойствия командира, с которым он разговаривал с ними после операции. Будто ничего не случилось. Он поймет позже. Позже. Когда придет в себя…       Он устал терять. Просто по-человечески устал. Сил не оставалось. А завтра нужно снова вставать, тренироваться и «делать мир лучше». Для тех, кто остался. Для тех, кто должен жить. Для тех, ради кого они льют свою кровь. И это неизменно: они всё так же гибнут. Они всё так же не знают, вернутся ли завтра в полном составе. В голове был полнейший беспорядок. Шумело. В груди нещадно ныло. Когда-нибудь это пройдет. Боль поутихнет. Уже завтра будет легче… будет новое задание, новые жизни будут под угрозой, но черт, сейчас-то плохо! И никак не помочь ни себе, ни остальным, ни Сереге! Эта безысходность била в спину, как тот самый нож, который запустили, когда ты этого совсем не ждешь. И всё разорвалось напополам. Разорвалось с ужасной болью, раны все еще ныли. Внутри то вспыхивало что-то, то затихало, но тогда образовывалась такая пустота, что лучше бы, кажется, снова горело.       Желание увидеть сестру жарким огнем разгорелось внутри. Как только это станет безопасным в первую очередь для самой Ирки, он обязательно ее навестит. Он посмотрит в ее глаза и снова окажется в детстве. Снова не будет никаких потерь в его жизни. Не будет он провожать друзей в последний путь, они не будут умирать на его руках. На его руках уже столько крови, что в жизни не отмыться. Крови тех, с кем он был близок душами, а они ушли. Ушли, не попрощавшись. Он обязательно должен увидеть сестру и племянника как можно скорее. Обязательно.

***

      Мура смогла прилететь только через несколько дней после похорон. Засланная служить в Калининград, она не сразу смогла вырваться. Новость о том, что Сереги больше нет, застала ее по возвращении из командировки. Измотанная, выбившаяся из сил, Женя мечтала лишь об одном: поесть, вымыться и уснуть. Но никак не бронировать билет на самолет, чтоб проводить друга в последний путь. На похороны она уже опоздала. Как раз в это время она сама чуть не отдала богу душу в перестрелке.       Коллеги, увидевшие, что Женька, и так выглядевшая не лучшим образом, побледнела того сильнее, руки ее затряслись, губы дрогнули. Она резко подскочила и, как загнанная в угол кошка, начала метаться из стороны в сторону. Сердце заколотилось бешено. Сереги больше нет. Сереги. Последнего из них. Из Смерча. Ее «старшего брата» больше не было. Она отказывалась это принимать. И когда слезы самозабвенно полились из глаз, она заплетающимся голосом залепетала, пытаясь дрожащими пальцами разблокировать телефон: «Надо позвонить Сереге! Надо позвонить Сереге!» — она засмеялась, дико, истерически. Засмеялась так, что сослуживец подскочил к ней, прижал к себе, вырвал из рук телефон и тихо сказал: «Выспись, Жень, спешить уже некуда… Приди в себя, потом полетишь…»       Она всхлипывала, дергала носом, утыкаясь в его куртку и… ничего не чувствовала. Только пустота внутри. Серега был последней частью ее души, последней частичкой того лучшего, что с ней случалось — Смерча. А теперь и его нет, как нет всех остальных. Женя не чувствовала больше ничего. Смерть отряда Нерпы они переживали вместе, а его, Серегину, смерть ей придется переживать одной…       Никто не поймет того, что она сейчас чувствует. Ей бы нырнуть в Васькины объятия, но его нет. Выплакаться Рите, но ее нет. Обняться с Леськой, но ее нет. Услышать «ничего, девочка» от Бати и что-то утешающее и жизненное от Бизона, но их нет. Серега смог найти слова, когда погибли ребята, а теперь его нет. И никто не найдет тех слов.       Женя не хотела ничего слышать. Рвалась туда, к Сереге. Она должна убедиться в том, что его нет, что это не шутка. Вернее, ей как раз хотелось, чтоб это оказалось шуткой, ошибкой, и он был жив! Боже, за что?! За что она хоронит последнего, кто был частью ее души, кого она искренне любила, как любила бы старшего брата. А терять члена семьи всегда невыносимо тяжело. Она не могла. Не могла ни понять, ни принять. Отрицала, а слезы просто текли из глаз. Истерика прошла, а на смену ей пришла отчужденность и пустота. Она ничего не видела и не слышала вокруг. Не помнила, как добралась до дома. Не помнила, как приняла душ, как слезы смешивались с текущей по лицу водой. Не помнила, как выпила оставшуюся с дня рождения бутылку вина. Не помнила, как уснула, в чем была. Ничего не помнила. Помнила только боль, оглушающую, всеобъемлющую, поглотившую ее. Помнила только холод и то, как укуталась в плед — только не помогло. Помнила слезы, которые так и текли из глаз.       Женя проснулась рано. Голову разрывало от боли. То ли от стресса и неснявшейся до конца усталости, то ли от того, что Сереги больше нет… И она прекрасно понимала, что всему виной второе. Женя взяла мобильный, проверила звонки и СМСки в надежде увидеть какое-то опровержение всего вчерашнего. Увидеть звонок Сереги, услышать его голос, но в горле ужасно пересохло, когда в голове стрельнуло: этого больше никогда не будет. Еще вчера она взяла у начальства пару отгулов, быстро нашла билеты на ближайший рейс и рванула в аэропорт. Истерики больше не было. Была ноющая боль под сердцем и пустота перед глазами. Автопилот работал на пределе возможностей.       И сейчас, стоя перед могилой, Женя повторяла лишь одно: «Почему, Серег? Почему никто не помог? Потому что никого из нас рядом не было…» Слез больше не было. Они стояли где-то глубоко, и любое колебание ее состояние могло вызвать новый приступ истерики. Она пыталась держаться. Потом, где-нибудь, одна она даст волю слезам и слабости. Она помянет сразу всех тех, над чьими смертями рыдала. Она никогда не сможет забыть свою Смерчевскую семью. Никогда…       — Скоро Новый год, Серег… — она терла ладони, пытаясь согреться; вся продрогла, топталась на месте, но все еще не уходила.       В голове пульсировало: «Как я его одного здесь оставлю…» Не могла остаться одна. В новой группе не было таких людей. Они не были плохими, они просто не были ими.       — А помнишь, как мы тогда… А Васька… А потом Леська… — она говорила отрывками и будто ждала, чтоб он дополнил, тоже вспомнил вместе с ней.       Женя чувствовала, как к глазам подкатывают слезы, как в груди разгорается пожар, а всё тело просто остолбенело от холода. Противоречиво, но именно так она ощущала себе в момент, когда смотрела на заваленную живыми цветами и венками свежую могилу. Она осталась одна. Смерч — светлый лучик ее жизни, лучшая ее часть. Там Васька, Леська, Серега… Там Боря и Рита с Батей… И из всех них осталась она одна…       Почувствовав, что просто не может здесь больше находиться, Женя всхлипнула: «Хорошо тебе. Ты там со всеми нашими… а я одна…» — с детской обидой пролепетала она, приложила ладонь ко рту и, чувствуя ту самую подступающую истерику, быстро-быстро, едва ли не бегом пошла прочь, судорожно поправляя сползающий шарф на шее.       Она их любит… Она их по-прежнему любит… Только так хочется снова прижаться. И вот даже сейчас кажется, что она слышит их голоса. Слышит голос Васи, всхлипы Леси, тихий шепот Бори… Она бежит оттуда прочь. Бежит, захлебываясь морозным воздухом декабря. Ноги заплетаются, в голове шумит. Она одна. Бежать отсюда. Бежать, не оборачиваясь…       Минус один солдат.       Минус один патрон.       Выстрел — и нет бойца.       Минус одна игра.       Минус один разговор.       Минус один звонок.       Там, где один, — там сто.       Но не усвоен урок.       Минус одно письмо       Ты не прочтешь никогда.       И плюс одна звезда       В небе тотчас зажглась.