Обоюдные

      Шото холодно. Причуда сковывает правую половину тела по рукам и ногам. Она расползается по коже тонкой коркой, морозит внутренности, заползает в сердце и гнездится там, превращая Шото в одну большую глыбу льда.       Семья у Шото есть, но в то же время ее нет – все они разрозненные, переломанные и перемолотые в крошево, так как отец, на котором должна держаться их крошечная ячейка общества, напрочь игнорирует свои обязанности родителя. Все, что есть у Шото, – это бесконечные мучительные тренировки, до кислого привкуса желчи на основании языка, до пронзительного хруста ребер. Это и ненависть к пламени, ластящемуся к нему изнутри.       Шото не собирается использовать огненную сторону своей причуды – он всеми силами противится отцу, который хочет сделать его великим героем ради удовлетворения своих амбиций. В его силах взойти на вершину только благодаря себе – и Шото собирается достичь этой цели, чтобы показать всему миру, на что он способен.       Шото проглатывает соленые слезы и клятвенно обещает отомстить. Лед надсадно трещит и тонко звенит, наполняясь доселе невиданной мощью. День сменяется ночью.       Шото жарко. Пламя лениво течет по венам раскаленной лавой. Оно становится надежной защитой, ведущей себя свободно и независимо от желания владельца, но вместе с этим может быть игривым и ласковым, как котенок, и подчиняться ему с завидной легкостью.       Пламя – его воля, его желания, его стремления – было с ним с самого рождения и останется до самой смерти, будь он где-то тут или где-то там. Здесь нет всего того, от чего он так и не смог убежать раньше – ни утрат, ни грязи, ни крови в привычном понимании этого слова. Нет нужды видеть больше, чем все остальные, и при этом руководить всеми вокруг железной рукой, игнорируя истеричные крики души.       У него больные разноцветные глаза, прямые двуцветные волосы, шрам на лице и семья-не-семья, где каждый ее член стоит как бы отдельно от других, запуганный тиранией главы. К чему стремится Старатель, Шото не знает – ему, человеку, который всю жизнь положил на то, чтобы его семья была в целости и сохранности, дико видеть такие взаимоотношения.       Его удел – ночь. Когда одна душа засыпает, на ее место приходит другая, все остальное время наблюдающая за миром вокруг. Удивительно жить спокойно, без угрозы умереть в любой момент – сделай или умри – Шото не сразу привыкает к тому, что Небо над его головой мирное и светлое, покрытое россыпью искрящихся звезд. В ночи тихо, абсолютно умиротворяюще, можно лежать в кровати и смотреть в потолок, а можно вывалиться в окно и пойти гулять – никто не узнает, никто не запретит, потому что всем плевать на Шото.       Шото жадно глотает свободу ложками и прислушивается к звону в своей голове. Пламя ластится к его рукам и растекается под ребрами цветочным медом. Ночь сменяется днем.       Шото холодно. Руки мелко трясутся, когда по холодной коже расползается ледяная корка. Сила его матери – единственная причуда, которая у него есть, и он ни за что не собирается разменивать ее на ужасающую силу отца, даже если ему придется замерзнуть насмерть.       Друзей у Шото нет. Он привык к тому, что всегда один, что ему никто не нужен, что ждать помощи неоткуда – холодным высокомерием он уничтожает стремление других людей завести с ним знакомство. Каждый раз, когда внутри распускается робкий цветок мягкого пламени, Шото старательно глушит его ледяным глыбами, на корню задавливая желание погреть о него замерзшие ладони, и игнорирует раздражающую трель на периферии сознания.       Тренировки с годами не становятся легче. Отец выжимает из него все до последней капли, вымещает на нем бессильную злобу, когда Шото в очередной раз отказывается использовать свою левую сторону, и не единожды ломает ему кости, оставляет на коже уродливые ожоги и смалывает внутренние органы в кашу. Фуюми и Натсуо не смотрят Шото в глаза даже тогда, когда помогают обрабатывать раны – им страшно, что отец обратит внимание и на них, поэтому молчат и не пытаются вмешаться.       Странное ощущение, будто он упускает какую-то часть своей жизни, Шото отбрасывает в сторону. Пламя скулит и трется о ребра, пытается что-то сказать, но Шото загоняет его в самый дальний угол и оставляет за преградами изо льда. У отражения в зеркале в радужках иногда мелькают тусклые золотые искры.       Шото не жалеет себя, но желание жить с каждым разом становится все слабее и слабее. Лед воздвигает перед ним нерушимые преграды и туже затягивает на шее морозный ошейник. День сменяется ночью.       Шото жарко. Пламя бурлит под кожей и загорается в ясных глазах янтарными всполохами. Оно счастливо мурлычет каждый раз, когда прорывается наружу, и укутывает тело мягкой пеленой, обещающей сохранность, надежность и веру, но при этом запросто может спалить наглеца, который посмеет зайти за четко очерченную линию.       Полной грудью дышится легко и свободно. Шото снова ощущает себя так, словно ему пятнадцать, он молод, силен, перед ним открыты все двери, а мир услужливо расстилается под ногами и дает ему нерушимое право самостоятельного выбора. Здесь нет никого, кто смог бы надавить на него, использовав нужный рычаг, дав правильный стимул; Шото сам может решить, кто он и чего он хочет.       Ночью огонь распускается в ладонях изящными лепестками прекрасного цветка и жаждет внимания. Фуюми, которой он развлечения ради дает себя заметить, таращится на него так, словно у него выросла вторая голова, а мягкая улыбка вовсе не успокаивает ее – она с нескрываемым ужасом на лице сбегает из кухни. Шото тихо смеется – даже если Фуюми попробует кому-то рассказать, ей все равно никто не поверит. Ему хотелось бы встретиться со Старателем, переговорить с ним с глазу на глаз, но хорошие про-герои по ночам сладко спят в кроватке, а Старатель – хороший про-герой.       Шото смотрит в небо спокойными янтарными глазами и гуляет сам по себе там, где хочет. Пламя добродушно рокочет над ухом, перемежаясь с пронзительным звоном в голове, и жалуется на то, что ему не хватает своей второй половины. Ночь сменяется днем.       Шото холодно. Лед угрожающе поскрипывает блестящими шипами. Они направлены прямо в его сердце, которое, казалось бы, должно было быть проморожено насквозь уже десятки лет назад с того момента, как мама облила его кипятком, как Фуюми и Нацуо отстранились от него, как отец приватизировал все свободное время Шото и начал его терроризировать.       Руки становятся тяжелыми, а ноги – ватными, а у Шото пропадает желание жить. Лед вешает на него тяжеленные кандалы – не выбраться, не согреться – и устрашающе рокочет над ухом. Шото больше не его повелитель, – промерзая насквозь, он с каждым днем все больше и больше сдается своей стихии, которой он не в силах теперь управлять.       Отец приходит в ярость, брызжет слюной, но Шото плевать – он устал настолько, что кажется, будто из него вынули стержень, который держал его в равновесии все это время. Шото оступился и камнем рухнул вниз, разбившись о реальность, в которой он никому не нужен и никто не нужен ему. Он пуст и совершенно беспомощен, и барахтаться в этом мире у него больше нет сил.       Перед тем как лечь спать и обессиленно закрыть глаза, Шото вымученно думает о том, что он мог бы попытаться согреться у крохотного костра.       Шото больше не просыпается.       Шото жарко и холодно одновременно – это тот идеальный искомый баланс, которого ему не доставало все это время. Лед скользит под кожей прохладными потоками и обещает абсолютную защиту, пламя бурлит в венах и уверяет в том, что послужит идеальным оружием, гиперинтуиция тонко звенит в висках, трепетно обласкивая разум картинами возможного будущего.       В полумраке ночи глаза таинственно мерцают расплавленным золотом. На правой ладони послушно вспыхивает яркий язычок огня, а на левой появляются мерцающие кристаллы льда. По губам расплывается мягкая улыбка – с такой он когда-то благодарил союзников, с такой он когда-то сносил головы врагам.       Ночь сменяется днем, когда Шото выпрыгивает в окно и воспаряет к небу.       Шото никому не признается, что в прошлой жизни его звали Тсуной.