Коронованный во тьме

Лёве вдруг показалось, что мир вокруг обдало холодом. Он резко обернулся — детская привычка глядеть неизвестному в лицо. Странно, но он как будто ошибся. Лёва ещё пару минут подозрительно смотрел по сторонам. Ну, а мало ли? Ему всегда было надо больше других. А зачем — одной лишь Мадонне известно. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — рука Виктора легла ему на плечо. Лёва смотрел в холодные, отливающие сталью глаза этого человека ровно секунду. Затем быстро кивнул и улыбнулся преувеличенно энергичной улыбкой. Виктор был художником. Родился он во Франции, в Париже, как и положено человеку прогрессивных, но спорных взглядов. Отец — потомок бонапартистов. Это единственное, что Виктор знал о нем, и чем, честно говоря, немного гордился. Мать — дочь офицера голубых кровей, «то ли графа, то ли иного другого императорского родича», — любил заявлять художник. Иначе говоря, это была красивая, но бедная женщина с яркими чертами лица. Она происходила из числа тех недурно воспитанных парижанок, что давным-давно утратили связь с собственным прошлым. И вот, их единственный сын — красавчик Виктор, любимец женщин (да и мужчин тоже), жил на свете без малого двадцать три года, ни в чем себе не отказывая. — Не хочешь лечь сегодня пораньше? С утра ты чувствовал себя неважно. Лёва вновь отвернулся, вдохнул солёный воздух, поглядел в чёрное, траурное небо. Виктор ждал ответа пару минут, но так и не получил его. Это оказалось красноречивее всяких слов. Лёва хотел остаться один. — Если что, я на смотровой площадке. Сделаю пару набросков… Кэт хочет, чтобы я написал её портрет. Лёва быстро кивнул, не поворачивая головы. Ему сразу представилось надменное лицо американской оперной дивы — Кэтрин О’Хара. Её массивный подбородок и громадные серьги, оттягивающие мочки. Не сдержавшись, Лёва брезгливо поморщился. Он был поэтом. Это, впрочем, многое объясняло. Он писал стихи, а люди во всем мире читали их с упоением; каждый находил что-то своё. Всем это было близко и понятно. Лева был странным — личность из ряда вон — то ли луч счастья, то ли шекспировский злодей. Виктор, когда говорил о нем, всегда рассеянно улыбался. «Никогда не знаешь, что у него на уме, — заявлял он друзьям. — Недосягаемый, словно древнее божество. Не признает никого. Поставил меня на колени, подчинил себе и живёт, будто так и надо. Одним словом — гений». Лёва ничего не говорил. Он не любил пустую болтовню, не любил пёстрое общество, в котором вертелся Виктор. Он был нелюдим и замкнут, а теперь и вовсе — ходил между смеющимися и утопающими в лени и праздности, будто тень. Он мог подолгу стоять вечерами у перил, и из всех людей общался лишь с попутчиком, да с хитрецом Джонни — маленьким помощником кока. Джонни, надо сказать, к поэту привязался. Остальные поглядывали на духовного потомка северных классиков с интересом. Некоторые пытались завести беседу; Лёва отвечал вежливо, но без особого рвения. Вокруг было тихо. Только лишь шелест волн мерно ласкал слух. Временами мимо прогуливались одинокие парочки, но быстро исчезали, будто бы их сносило порывами ветра. И вновь Лёва был один, как и хотелось, окружённый ночью, шелками хмурого неба, да мягкими, тёмными водами. Граница между небом и гладью волн практически стёрлась. Лишь огни лайнера, блики на чёрных гребнях воды, лишь мрак и его пленительная тишина… И это, воистину, было красиво. Слабый порыв ветра кинул прядь волос Лёве на лоб. Он мечтательно улыбнулся и подставил лицо навстречу терпкому воздуху. И снова ему показалось, что мир вокруг похолодел. Страшно не было, Лёва вообще редко боялся. Скорее, интересно. И почти таинственно. Чего ещё желать романтичной душе? — Славный вечер, — по-немецки произнес вкрадчивый голос подле него. — Не находите? Лёва молчал, улыбался. Ночь сейчас была слишком хороша, а тяжёлые каскады волн слишком прекрасны, чтобы вырываться из их сладкого плена. Поговорить можно и потом. Как-нибудь в другой раз. При встрече. Но навязанный судьбой собеседник не уходил. Лёва хорошо ощущал — он стоит рядом, кажется, тихо посмеивается, ждёт. И поэт не выдержал, повернулся в его сторону. Интерес на долю мгновения возобладал над гордостью и презрением. Говоривший поднял голову, и Лёва утонул. Его глаза, огромные, бархатные, поблёскивали из-под аристократически нежных век. Они сияли спокойными огнями. Мутный свет играл так, что чёрная бездна неба отражалась в них, блестела золотистыми искрами. — Вы понимаете по-немецки? Лёва, как во сне, разглядывал статную фигуру незнакомца, облачённую в чёрный бархат, точёные кисти рук, задрапированные тонким кружевом. Задержал взгляд на гладких светлых волосах, перехваченных кожаным шнурком. Сердце неровно вздрогнуло в грудной клетке. Лёва с трудом перевел дыхание и медленно кивнул головой. — Но не говорите, ведь так? — голос тёк где-то внутри сладким хмелем, отдавался звонко и болезненно-ярко. Лёва вынужденно кивнул, не размыкая губ. Незнакомец лукаво поглядывал на него, опираясь на трость с литым набалдашником. — И не желаете говорить с людьми, верно? — Лёва вздрогнул от неожиданности. По-испански его собеседник говорил так же хорошо, как и до этого на немецком. А статный мужчина между тем продолжал, смеясь одними глазами: — Вы, дети без рода и прошлого, удивительная нация. Сплошная загадка. Я не могу до конца постичь вашу природу, хотя пытаюсь долгие и долгие годы… — незнакомец секунду помолчал, подбирая слова. — Славянская кровь таит в себе холод, а конкистадорская речь — сладость южного солнца. А Вы... Я знал, каковы из себя дети севера, рожденные на невских берегах или в глухих губерниях. Все они прокляты и благословлены кровью своей земли и именем Родины. Вы похожи на них. Вы связаны с ними. Вы столь же прекрасны, сколь и безумны. Ведь, знаете... Иногда мне кажется, что я досконально изучил их и понял, что нет ничего необычного, и они — вы! — не лучше других. А потом они совершают такое, от чего у всего мира волосы дыбом. Никто более не способен на это. И я восхищаюсь. Лёва смущенно улыбнулся. Ему вдруг показалось, что он незаслуженно принял на себя часть чужой славы. Украл её. И ему захотелось исправить эту досадную ошибку. — Боюсь, я не принадлежу к этой прекрасной нации, — тихо произнёс он. — Моя мать была русской, но мои предки покинули Российскую Империю в начале прошлого века. Я родился в Южной Африке, где мой отец был губернатором испанской колонии. Я не тот, кого Вы хотите видеть. Прошу прощения. Его собеседник посмотрел пытливо, подбадривая ласковой полуулыбкой. — Но сами Вы хотите этого, — мягко протянул он. — сами Вы тоскуете. Вы посвящаете трепетные стихотворения стране, под небом которой жили ваши прадеды. И, между нами говоря, Вы куда более напоминаете мне их великих поэтов, о которых весь мир говорит с восхищением и завистью, чем кого-либо еще. Вы куда больше схожи с ныне покойным господином Блоком нежели с сеньором Лоркой. Уж простите за нелепое сравнение. Вам нужны ещё доказательства? Лёва опустил взгляд и покачал головой. Незнакомец протянул ему руку. — Рад знакомству, — выразительно прошептал он. — Моё имя Александр. Обращайтесь ко мне только так. Я не хочу лишней шумихи вокруг титула. Лёва усмехнулся. Его лицо моментально просветлело. — Что же, — сказал он, щурясь и смеясь каждой черточкой лица. — Пусть так. Я ношу при себе зуб африканского зверя. Мне подарила его нянька-негритянка. Вы обратились ко мне по-немецки? Чудно. Für Sie werde sein die Löwe, или как там оно правильно будет?.. Мое имя Лёва. Теперь мы знакомы. Вы счастливы?.. И, скажите, это Вы тот загадочный князь, о котором без умолку болтает который по счету день мой дорогой друг, месье Виктор? Весь вид его собеседника выразил неудовольствие. Лёва в душе расхохотался, радуясь возможности поставить собеседника в неловкое положение. Он выдержал паузу и добавил: — Это искаженная форма одного греческого имени, князь. С Вас и того будет довольно. Не обольщайтесь! Красивое лицо князя Александра на секунду исказилось гримасой. — Вы удивительный человек, Лёва, — негромко заметил он. — Поразительно!.. Люди во все времена желали лишь об одном: доказать свою значимость. Они хотят представать друг перед другом в наиболее выгодном виде. А Вы стоите сейчас передо мной и дерзите, будто правила и законы писаны не для Вас. Вам нет дела до моего титула и расположения. Я помешал Вам, и Вы без смущения демонстрируете мне свое недовольство. Вы говорите, как бессмертное существо, стоящее выше других. Лёва рассмеялся от души. Его глаза лукаво сощурились. Он стрельнул взглядом в сторону собеседника. — Значимость нужна, если кроме неё показать нечего, — отрезал он, не колеблясь. — И кстати, князь. Выходит, мы с Вами оба бессмертны? Князь Александр усмехнулся, но уже не так искренне. — Вы правы, — покровительственно согласился он. А Лёва улыбнулся и подумал, что уже не забудет эту ночь. В мыслях к нему будет приходить это тёмное небо, солёная свежесть ветра, раскатистые звуки моря, перемешанные с музыкой и говором людей. И, должно быть, однажды от этих воспоминаний его сердце сожмётся. Это произойдет невзначай и против его собственной воли. Пройдут года. Он состарится и вернется в мыслях к минувшему. Он почувствует тоску по чему-то далёкому, неизвестному и загадочному… Он вспомнит тонкую улыбку князя. Его стройную фигуру, затянутую полностью в чёрное. Бледное-бледное лицо, будто сияющее в полутьме. И всё же, стоило признать, он оказался удивительным человеком, этот князь Александр. Лёва молчал, размышляя об этом. А ветер всё трепал его волосы. Полы длинного плаща Лёвиного собеседника развевались, как крылья летучей мыши. — У Вас поразительные глаза, — обтянутая дорогой замшей рука легла Лёве на плечо. — Очень светлые и синие-синие. Как будто кусочек неба затерялся во взгляде. Таким бывает море, так тают льды и текут реки. Вы видели море в шторм, мой милый? Ваши глаза — это море. Сейчас они ясные, светлые. А минуту назад лучились арктическим холодом. А ещё в них может быть буря. И тогда горе тем, кто рискнет тягаться со стихией! Князь Александр оборвал сам себя и засмеялся так, будто они были знакомы уже тысячу лет. — Ваши глаза великолепны, мой дорогой друг. А они — зеркало души, — князь Александр склонил голову набок, словно ювелир, рассматривающий редкую вещь. Лёве стало неуютно под этим взглядом. Он почувствовал себя чем-то незначительным, мелким и слабым. Как будто он был крохотным судёнышком, и теперь шторм закинул его в самую водную бездну. Он почувствовал себя утопающим, который знает это и не хочет бороться. Не хочет жить. Он вдруг стал не человеком, а вещью, не способной мыслить и чувствовать. Лёва замотал головой и болезненно улыбнулся. — Мне что-то нехорошо, — смущенно произнёс он. — Извините. Князь, на удивление, выглядел довольным. Так, будто чудесным образом сбылись его самые заветные из желаний. — Замечательно! — воскликнул он как бы про себя. — Honosně. Лёву замутило. Ветер уже не казался ему лёгким, вечер — приятным, а край воротника врезался в горло ощутимей обычного. Князь, наконец, заметил это и милостиво подал руку. — Вам лучше отдохнуть, мой милый, я провожу вас. Идёмте. От князя приятно пахло. Духи были легкими. Но запах оказался холодным, как морозное утро. Немыслимо, но от него у Левы кровь стыла в жилах. Не подав виду, Лева прикрыл глаза, доверчиво опираясь на чужое плечо. Ему показалось, что он только что выдержал тяжёлую битву, а потому, сил ни на что более не осталось. Лева чувствовал себя так, будто обычное обаяние сыграло с ним злую шутку, и что жизнь его c этого мгновения изменилась. И подобные мысли решительно невозможно было назвать приятными. Странное дело. Стоило Леве только распрощаться с князем Александром у дверей каюты, как его сразу же отпустило. Он застыл на пару минут, рассеянно глядя вслед новообретенному знакомому. Не имея сил понять, что это, все-таки, было, Лева, тем не менее, терзался от неожиданно пробудившегося любопытства. Он устал, смертельно устал, ему давно опротивело это глупое общество. Он жаждал познания, и оно пришло. Он желал нового, и оно само решило его настигнуть. Он дрожал, задыхался, потому как был оглушен, восхищен князем. Он был готов бежать за ним прямо сейчас. Он готов был наплевать на приличия. Он готов был схватить его за тонкие запястья. Удержать. Готов был перешагнуть через гордость. Только бы видеть, только бы верить. Только бы знать, что этот человек реален. Лёва прижал руку к гулко бьющемуся сердцу. В памяти всплыло красивое, словно мраморное, лицо. Шелестящий голос. Глубокие глаза, мудрые и загадочные, словно наполненные самой истиной жизни. Лёва зажмурился, вслушиваясь в мягкий шорох шагов и постукивание трости. Нет, это определённо было выше его понимания.

***

— Зря, — Виктор обронил эту фразу с таким видом, будто только что узнал все тайны мира. Лёва небрежным жестом кинул салфетку на стол и закурил сигару. — Зря ты водишь дружбу с этим князем, — продолжил Виктор, как обычно напрасно прождав ответа. Лёва насмешливо приподнял брови и покачал головой. — Я говорил сегодня с Кэт и профессором Кристианом. Знаешь, что они сказали? Твой князь — это просто кладезь отвратительных тайн. Говорят, он чертовски богат, но редко выезжает за пределы своего замка в Чехии. Он из княжеского рода, но скрывает титул, не называя фамилии. А ещё ходят слухи, что его прапрадед промышлял какими-то темными делишками. И был женат несколько раз, но!.. — тут Виктор выдержал внушительную паузу. — Ни одну из этих несчастных женщин так и не нашли. Кэт уверена, что они были зверски убиты и… — Как Синяя Борода, что ли? — А? — растерялся Виктор. Лёва хмыкнул, и его лицо вновь приняло отстранённое выражение. — Вздор всё это, — холодно произнёс он. Виктор нахмурился. — Ты никогда не слушаешь меня, — обиделся он. — Да и никого вообще. Все эти люди боготворят тебя, сами желают иметь с тобой дело. Они приглашают меня везде и всюду в надежде увидеть тебя. Тебя! А ты смотришь на них, как на мусор, отбросов общества! Лёва и бровью не повёл в ответ на его упреки. —…Ты слышишь только своего князя! — Виктор в запале ударил ладонью по столу. Находящиеся в ресторане люди обратились к ним с вежливым интересом. — Видел бы ты себя. Встаёшь и уходишь, как повязанный. Общаешься только с ним. Улыбаешься. Когда я в последний раз удостаивался этого? Когда? — Ты сходишь с ума, Виктор, — спокойно заметил Лёва. Виктор открыл было рот для возражений, но так ничего и не ответил. Пара минут прошла в звенящей тишине. Лёва равнодушно курил сигару, поглядывая по сторонам. Тяжёлые оковы общества снова душили его, люди досаждали. Он, сам по себе замкнутый и холодный, от души ненавидел их надоедливое внимание. Но Виктор был не прав, укоряя его. Лёва относился к князю не намного теплее, чем к остальным, восхищаясь лишь его знаниями и манерами. С такой же лёгкой симпатией он относился и к ветреному Виктору. Уважал талант, но не выносил дотошность и мелочность нрава. — Доброе утро, мой милый. Лёва рассеянно кивнул новопришедшему. Виктор неприязненно покосился в его сторону, коротко попрощался и вышел. Князь Александр был одет в лёгкий белый костюм из какой-то удивительно красивой ткани. Тёмно-алая заколка для галстука и небольшой перстень овальной формы тускло поблескивали в свете ламп. Игра света ли, недавний рассказ Виктора, или просто буйное воображение, но Лёве на секунду померещилось, что на костюме и руке князя расплылись багровые пятна крови. Лёва вздрогнул от неожиданности. Но стоило ему взглянуть в безмятежное лицо последнего, как он успокоился. — Вы чем-то расстроены, мой друг? — тихий голос князя заставил Лёвино сердце чуть вздрогнуть. А они действительно видятся слишком часто, подумалось Леве. По какой-то странной случайности князь Александр всегда оказывался в том же месте, где как раз находился Лёва. И что ещё интереснее — всегда в подходящий момент. Это происходило всё чаще и чаще, и вот Лёва впервые всерьез задумался над этим. Князь Александр вёл себя так, словно изучал здешнее общество на крепость. Будто стремился привязать Лёву к себе. Как хищник, замерший перед прыжком. А Лёве претила роль жертвы. — Мне душно здесь, — отстранённо сказал последний. — Я задыхаюсь. Верите ли, Александр, я к чёрту готов бежать. Лишь бы подальше от них. От этой сплетницы Кэт, пустоголового Виктора, всех его друзей. Возможно, они хорошие люди. Но я ненавижу их. Я не хочу, чтобы они обожали меня. Александр странно усмехнулся. — Всё в ваших руках, — мягко ответил он. — Вы знаете, — вдруг произнёс Лева. — Виктор влюблён в меня и мучается от этого. Он очень талантлив и придерживается революционных взглядов, как и многие его ровесники. — Вы говорите это так, будто он виноват перед вами, — заметил Александр. — Вы — поэт?.. Лёва досадливо взмахнул руками. — Я испытываю к нему лишь симпатию, ровно как и к вам, — покачал головой он. — Из меня делают интересный образ, эдакий лорд Байрон. Они не могут понять, что я — нечто другое, другое, чёрт возьми!

***

Они встретились несколько позже в бильярдной. Лёва сам не знал, отчего оказался там. Ему было скучно, голову занимали не самые весёлые думы. А в минуты хандры он обращал внимание на действительность ещё меньше, чем обычно. Ноги несли его сами, и он блуждал, как неупокоенный дух, не находя себе места. В бильярдной творилось что-то неладное. Лёва насмешливо оглядел высокое сборище, которое собралось вокруг князя и внимало ему с чрезмерным и переходящим границы дозволенного восхищением. На первый взгляд, ничего не вызывало подозрений. Ничего, кроме одного. За время, проведенное с князем, Лёва неплохо изучил его привычки и манеру речи. И вот это-то как раз настораживало. Князь Александр в простодушной и хвастливой манере, явно ставя себя ниже слушателей, разглагольствовал о всякой ерунде. Он поминутно смеялся, хвастался всем сразу, подчёркивал размеры своего богатства и затрагивал ровно те стороны жизни, которые искушали его слушателей. Лёва слушал, и неприятная горечь слов оставалась на его губах. Невольно приходило на ум и другое: а насколько вообще он знает князя, и знает ли, а главное — знает кого? Нет, князь Александр просто не мог вести такие глупые, смешные речи. Создавалось впечатление, что недоступный князь издевается над обществом, намеренно копируя их пороки. Холодок пробежал по спине у Лёвы. Ему захотелось поскорее выкинуть из головы эту абсурдную мысль, но не вышло. Что-то, скорее, мудрый внутренний голос, помешало ему. Лёва неслышно приблизился к слушателям. Рассеянно кивнул двум молоденьким барышням, имён которых не помнил. Его сердце глухо стучало о рёбра. Он видел то, что укрылось от взгляда многих других. Глаза князя были абсолютно пусты. В них плескалась издёвка. В них горело мрачное торжество. Это были глаза зверя, волка, который расчётливо и хладнокровно следил за ничего не подозревающим стадом. Это были глаза коллекционера, который разглядывает занятные вещицы и устало отсеивает браковки. Быть может, дело было в игре света и тени, но Лёве вдруг показалось, что из глубины чужих глаз поднимается кровавая дымка, а сам цвет наливается тёмно-рубиновой краснотой. И вдруг его буйное воображение представило падшего ангела, тихо и заманчиво говорящего о сладости отречения. Демона, который когда-то научил женщин красить лицо, а теперь зажигал глаза речами о дорогих побрякушках. Тёмного небожителя, который вместо оружия ковал в сердцах мужчин стержень необоснованного самомнения. Монстра, тихо и ласково манящего за собой, в бездну. Лёва резко очнулся. — Прекратите это, — негромко, но холодно произнёс он. — Прекратите, князь. Ваша власть над людьми велика, но не безгранична. А значит, нет и поводов для торжества. Он поднялся с места и вышел, провожаемый неодобрительными шепотками. Но никто не глядел в эту минуту на князя. Его красивое, задумчивое лицо на секунду осветилось восхищением и удивительной жаждой.

***

— Вы просили о встрече в Вашей записке? — с усмешкой осведомился Лёва. — Что же, я здесь. Князь Александр учтиво кивнул и жестом указал на мягкое кресло, стоящее напротив его собственного. В его каюте было прохладно, вечерний полумрак разгоняла пара свечей на журнальном столике. Пахло солью, воском и пустотой. Лёва медленно опустился напротив своего собеседника, расслабленного и сосредоточенного одновременно. — Чего Вы хотите? — словно невзначай поинтересовался князь Александр. На его губах играла странная улыбка. Лёва в удивлении поднял брови. — Взгляните на наше ненавистное окружение, — усмехнулся князь Александр. — Оно как на ладони. Я смотрю на них и знаю точно, чего они хотят и что из себя представляют. Но Вы, мой милый, остаетесь загадкой. Вы будто бы утес посреди моря — Вас не переломить, не обмануть. Вы прекрасны, Вы недоступны для людей, потому что смертное существо не может быть столь совершенно. Лёва нахмурился. — А чего хотите Вы? — Чтобы Вы мне ответили. Лёва поджал губы. Пускай князь и говорил сейчас с восхищением, они далеко не были равны друг другу. Лёва нутром ощущал исходящую от князя мощь, тёмную, страшную силу. Пока он держал её при себе. А если вдруг позволит ей выйти наружу? — Ветра, — быстро произнёс Лёва. Он выдержал паузу, надменно наслаждаясь произведённым эффектом. — Хочу быть ветром, — равнодушно пояснил он. — Хочу быть, как ветер. Свободным средоточием силы. Хочу смотреть на всё издалека. Хочу, чтобы ничто не могло меня сдерживать. Глаза Лёвы сверкнули холодным огнём. Князь Александр коротко рассмеялся. — И как Вы все ещё смертны, при таких-то амбициях? — он сделал эффектную паузу. — Я могу подарить Вам эту свободу. Лёва презрительно хмыкнул. — Не можете. С секунду они изучали друг друга. Что-то невыразимо дрогнуло в сдержанном лице князя. Он молчал, глядя на своего холодного и гордого собеседника, и впервые не мог подобрать слов. Впервые он колебался. — Могу, — наконец вкрадчиво прошептал он. — Я разорву сковывающие тебя цепи, мой милый. Я заберу тебя во тьму, где ты будешь холодной звездой — без тепла и праведности. Природа подарила тебе всё, но заперла в смертной оболочке. А я сделаю тебя совершенным. Никто не посмеет идти наперекор тебе. Все земные цари будут бледной тенью твоего величия. Посмотри на себя — ты прекрасен… — тут он протянул к Лёве холодную ладонь и провёл тонкими пальцами по щеке. — Ты — совершенство. Ценнейший из «экспонатов», какие создавал мир. Ты восхищаешь меня. Ты достоин большего. И я могу дать тебе это. Ты алмаз, а я могу огранить тебя. Я достаточно богат, чтобы дать тебе жизнь, достойную тебя. Я могуществен настолько, что века рассыпаются передо мною. Идём со мной! Я не хочу, чтобы твоя красота угасла впустую. Лёва смотрел на него завороженным взглядом, несколько смущенный, разрываясь между двух огней. Наконец он вздрогнул, встряхнулся, словно скинул с себя сеть колдовского сна. — Помните, князь, Вы сказали, что в моих глазах море? — ядовито спросил он. — Зачерпните его в стакан. Вы получите серую воду. Я — то же море, мой дорогой князь. Меня нельзя огранить. Нельзя посадить в золочёную клетку. Я хочу быть ветром, а не ручной обезьянкой. С каждым словом голос Лёвы крепчал, наполнялся силой. Он сидел перед князем — спокойный и прямой. Холодный и безжалостный, как сталь. Грозный, как древнее божество. — Прощайте, князь, — насмешливо бросил он, поднимаясь. — И вот мой совет. Ищите себе консорта посговорчивей. Не оборачиваясь, он вышел в пустой коридор.

***

Лёва внезапно проснулся посреди ночи. За иллюминатором плескалось суровое море. С оглушительным грохотом перекатывались волны. Шторм предстал перед случайным свидетелем во всем своём великолепии. Лева придвинулся к иллюминатору, и лёгкая улыбка тронула его губы. Близость стихии не пугала, она привлекала его. Вдруг ему показалось, что кто-то сидит у него за спиной. Лёва обернулся. На долю секунды ему показалось, что он увидел кого-то. Его притянул тяжёлый взгляд тёмно-алых глаз. Лева зажмурился. Наваждение, как и предполагалось, исчезло. Всему виной оказалась неудачная игра света. Лёва отчаянно зевнул и опустился на подушку. Ему показалось, что в тело впилась нечеловеческая усталость. Темнота приносила покой. Он улыбнулся, падая, как Алиса в кроличью нору: всё вниз, и вниз, и вниз… Холодная, жёсткая ладонь коснулась его лица, губ. Лёве хотелось открыть глаза, но он не мог. Он медленно, плавно падал. Полумрак рассеялся, и он увидел небо, полное звёзд. Кроны деревьев глухо ревели и качались. Лёва хотел что-то сказать, но голоса не было. Перед ним вырос огромный замок. Древний, массивный, раннеготический символ прошлого. Он тускло светился пыльными стенами и тускло-бирюзовыми крышами. Мимо проплыли древний сад, холодные аллеи, в которые не заглядывало солнце. Мелькнули каменные ограды. Древние плиты забытых могил. Лёва мельком увидел двух каменных ангелов и выгравированные на постаментах имена. У него не получилось запомнить, как звали этих неизвестных. «Я сплю, — удивленно подумал Лёва. — Какие странные сны…». И он вновь провалился во тьму, как под воду.