Коронованный во тьме

Лёва медленно поставил фарфоровую чашку на блюдце и перевёл взгляд на лакея. — Я Вас слушаю. Говорил он рассеянно, едва ли вслушиваясь в значение собственных слов. В эту ночь Лёва спал как-то особенно неважно. Скорее всего, виной тому был град, прекратившийся всего за час до рассвета. Но у него вдруг появилось время как следует всё обдумать. И вот он лежал, в толстые стекла колотились крупные градины, а он всё думал. Лёва вдруг понял, что стал привыкать к своей новой жизни. Замок князя больше не вызывал в нём отрицательных эмоций. День за днём он жил в его стенах и всё реже задумывался о прутьях. Привычка вырабатывалась медленно, но неумолимо. А совет князя стать проще и радоваться жизни становился ему всё ближе и понятнее. — Его светлость велел позвать Вас. Лёва кивнул, задумчиво поднёс чашку к губам и сделал глоток. Насыщенный бархатистый вкус турецкого кофе тёплой волной прокатился по языку и небу. Какое-то время на губах всё ещё оставался оттенок терпкой горечи. — Вот как, — тихо произнёс он. Лакей слегка поклонился, не двигаясь с места. Лёва сделал ещё глоток. Сонно оглядел комнату. Улыбнулся. О замке Гоуска ходили странные слухи. Князь нередко повторял это, а поэт всё чаще вспоминал его слова. Он мог внезапно проснуться ночью от непонятного звука и больше уже не сомкнуть глаз. Нередко ему слышались быстрые шаги и плаксивые голоса, бормочущие что-то невразумительное. Казалось, стены замка видели что-то такое, отчего простой смертный мог бы распрощаться с разумом. И несмотря на это, Лёве нравилась его атмосфера. Неосознанно он тянулся ко тьме. Тьма означала победу. И поэт жаждал её, безрассудно и дерзко. В эти минуты он забывал, что всё в мире куда проще, чем кажется. Лёва подал короткий знак лакею и поднялся. Теперь можно было узнать, что именно потребовалось от него князю. — Здравствуйте, мой милый, — князь Александр тепло улыбнулся и стремительно поднялся из кресла навстречу поэту. — Вы выглядите уставшим. Плохо спали? — Вы звали меня, князь? — вежливо осведомился Лёва. Улыбка князя стала лукавой. Он ничего не ответил, лишь жестом пригласил Лёву следовать за собой. Они миновали несколько длинных коридоров и оказались в комнате с высокими потолками, светлой и дорого обставленной. Изящно оформленная в серо-зелёных тонах, она представляла собой гардеробную. — Я хочу, чтобы Вы выбрали себе платье по вкусу, — произнёс князь, и глаза его заулыбались. — Уже холодает, а у Вас совсем нет вещей кроме лёгкой тройки. И потом, Вам должно быть наскучило изо дня в день надевать одно и то же. Вот я и приказал привезти Вам из столицы кое-что. Не стесняйтесь, мой дорогой. Лёва замялся. — Вы очень любезны, князь, — осторожно ответил он. — Но это лишнее. — Глупости, — отрезал Александр. Лёва оглядел комнату ещё раз. — Не могли бы Вы помочь мне? — сдавшись, поинтересовался он. — И… тут совсем нет зеркал. — Мои глаза лучше любых зеркал. Князь жестом показал, что готов приступить. Лева ещё раз огляделся. Князь изучающе глядел на него в упор, словно хищник, готовый к прыжку. Кровь прилила к лицу поэта. Он отвернулся и принялся медленно расстёгивать пуговицы рубашки. Теперь отсутствие зеркал было только на руку — Александр не мог видеть выражение его лица. — Вы, как и я, любите тёмное? Можете примерить это и вот это, — Александр плавным движением опустил на ближайшее кресло несколько рубашек, жилетов и умопомрачительно дорогих костюмов. Затем князь обернулся и иронически поднял бровь. Лёва встрепенулся, поспешно стянул рубашку с плеч. Одежда, предложенная князем, села идеально. Легло по фигуре, будто так и надо. Поэт, не без помощи князя, застегнул крючки и пуговицы. Конечно, он пробовал было возражать, однако это было безрезультатно. Только лишние две минуты промучился с тугими петлями и выскальзывающими застёжками под насмешливым взглядом Александра. Следом Лёва с затаённым интересом наблюдал, как он призадумался над несколькими парами брюк и выбрал одни, из тонкой чёрной шерсти, с отстроченными подворотами. Не успел поэт удивиться тому, как совпали их вкусы, Александр подошёл к нему и выжидательно приподнял уголок губ. Моргнув, Лёва опустил глаза. Ничего было не поделать, и он принялся раздеваться до белья под долгим взглядом. Ему и в голову не пришло попросить князя хотя бы отвернуться. Заправив рубашку, Лёва не смог сдержать довольной улыбки. Брюки были узкими, мягкими и словно сшитыми по нему на заказ. И тут князь протянул ему тонкий кожаный ремень с массивной пряжкой — с таким изощрённым механизмом, что Лёва запыхтел от усердия, пытаясь её застегнуть. С мягким смешком Александр отстранил его руки и сам взялся за ремень. Лёву прошибло трепетным током. Чужие пальцы ловко защёлкнули пряжку и словно случайно скользнули ниже. Лёва сглотнул, чувствуя прикосновения через тонкую ткань, и неловко отпрянул назад. Князь только прищурил поблёскивающие глаза. — Ну как Вам? — Лёва повел руками, неуверенно поглядывая на князя. Тот задумчиво потёр большим пальцем вдоль брови. — Чего-то не хватает, — пробормотал он себе под нос и распахнул дверцу шкафа. — Подождите немного. Морская волна? Князь вытащил яркий шёлковый платок и завязал его на шее поэта на поистине бунтарский манер. Затем быстрым движением растрепал лёвины кудри. И водрузил на голову изящную шляпу из фетра, перетянутую сдержанно-тёмной лентой. — Dokonale!.. (прекрасно (чеш.)) — пробормотал он себе под нос. Лёва чувствовал себя послушной куклой, которую вертели и наряжали, как вздумается. И нельзя сказать, чтобы это отчего-то не было ему приятно. — Остался последний штрих. Князь расплылся в улыбке гениального художника, завершающего свой очередной шедевр. И Лёва готов был поклясться, что точно так улыбался Микеланджело, заканчивая расписывать Сикстинскую капеллу. Князь Александр подошёл к шкафу и вернулся с маленькой резной шкатулкой. Не произнеся ни слова, он осторожно взял руки поэта в свои и застегнул на манжетах удивительной красоты запонки. Белого металла, с россыпью мелких сапфиров — тёмно-синих, словно выбранных к лёвиным глазам. Лёва смущенно улыбнулся, но рук не отдёрнул. — Вы прекрасны, мой милый, — с чувством произнёс Александр. — Вам самому нравится? — Пожалуй, что да, — мягко ответил Лёва и добавил, после недолгой паузы. — Благодарю Вас, князь. Это мило с Вашей стороны. Князь Александр всё ещё держал его руки в своих. Лёва почувствовал себя как-то неуютно. Была ли тому виной странная затея князя, или его ещё более странные действия, неизвестно. Он глядел в глубокие, прекрасные глаза Александра. Казалось, в воздухе стояло какое-то особое напряжение, билось, кололось ледяными искрами. Странное, опьяняющее чувство охватило его. Гибкая рука князя скользнула по его лбу, откинула с глаз шелковистую прядь, ласково провела по щеке. — Вы сделаете кое-что для меня? — тихо проговорил Александр. Лёва сдавленно выдохнул и кивнул. Невозможно было прямо глядеть в эти глаза и упорствовать. Как во сне Лёва расстегнул тугие крючки жилета, Александр помог ему высвободиться из одежды. Не сказать, чтобы результат пришёлся ему по вкусу. Смущение подействовало как ледяная вода на голову — моментально и отрезвляюще. Теперь он, не считая новомодных брюк, стоял перед князем в одной нательной рубашке и буквально кожей ощущал на себе заинтересованные, жадные взгляды. Князь обошёл его со спины, аккуратно приложил к телу узкую и тяжёлую полоску кожи. — Я Вам помогу, будьте послушным мне, — проговорил голос Александра возле его уха. — Вот так. Быстрые пальцы князя провели по его плечам, застегнули клёпаные ремешки, огладили, как бы ненароком, спину, грудь. Лёва вздохнул, оглядел себя. «Можно было догадаться. Корсет». Его сладко хватило изнутри. Князь Александр оглядывал его сияющими глазами. — Посмотрите на меня. Лёва удивленно поднял взгляд. Князь стоял напротив него. Его было просто не узнать. Всегда сдержанное лицо пылало восхищением и жаждой, глаза потемнели, бледные губы подрагивали. — Что с Вами, князь? — Лёва усмехнулся и опёрся руками о спинку кресла, осознавая своё превосходство. Никогда он не испытывал одновременно столь противоречивые чувства. Он вдруг понял, что ему льстят и вкус Александра, и его пристальное внимание. — Вы слишком хороши, мой милый, — тихо, но выразительно произнёс князь. — Jsi příliš dobrý. (Вы слишком хороши. (чеш.)) Даже для бессмертных. Последнюю фразу он произнёс как бы про себя. Лёва томно улыбнулся и пожал плечами, медленно, с кошачьей грацией. В его синих глазах плясали черти. Александр тоже улыбнулся, загадочно, властно. И вдруг притянул поэта к себе за плечи, галантно склонился и прикоснулся губами к его запястьям. Лёва вздрогнул, но тут же взял себя в руки. И — не отстранился.

***

Зима в Чехии выдалась на удивление холодной и снежной. Скажи кто Лёве, что всего лишь через пару месяцев его жизнь превратится в подобие немецкой сказки, какие обычно рассказывают детям на Рождество, он бы ни за что не поверил. Но, стремительно и неумолимо, зима пришла во владения князя Александра прекрасной королевой, словно сошедшей с полотен чешских модернистов. Поэт, просыпаясь каждое утро в своих покоях, отдёргивал штору и с нежной улыбкой оглядывал запорошенные снегом дворцовый сад, каменный двор и побелевшие деревья некогда густых лесов. Душа его пела, рвалась в эту белизну, в эту даль, в это звонкое снежное счастье. Лёва работал как никогда много. С самого утра он мог засесть у окна и исписывать целые листы. Он творил беспорядочно, под действием порыва. Стихи лились новой волной — звенели, смеялись, рушились. Поэт находил, терял, хватался за обрывок мысли, бормотал случайные строчки и смотрел воспаленными глазами, смотрел до боли, в молочную белизну небес, хрусткого, мягкого снега. Здесь, в замке Гоуска, творилось легко и свободно. Князь никогда не мешал, слуг выдрессировал ходить в такие минуты на цыпочках и без лишней нужды не приближаться к поэту. Мешать и шуметь запрещалось под любым видом. Казалось, начнись в замке пожар — об этом бы тоже возвещали шёпотом. «Боже, как я Вам благодарен, — мысленно обращался Лёва к хозяину замка. — Вы бы знали…». Эта мысль вертелась где-то на подсознании. Лёва возвращался к ней снова и снова. Думать иначе было просто невозможно. Тишина, полный покой, всегда готовая чашка кофе или бокал чего покрепче из богатых погребов. Что ещё нужно было романтичной душе для счастья? Иногда поэт все же выходил из комнаты и бродил по каменному двору, задрав голову вверх. Снежные хлопья падали ему на лицо, оседали на бровях и ресницах, таяли на влажных губах. Лёва тихо смеялся, глядел в морозное небо, раскинув руки, как крылья. Он гулял и по саду, среди морозного лабиринта, среди снежной пыли и белого света. Глядел на изукрашенные стволы деревьев, улыбался печально, но совершенно искренне. А сердце его пело, устремлялось в поднебесную высоту. Лёва шёл, и ему казалось, что мифы древности оживают в этой безмолвной красоте, в сиянии свежего снега. Дни истончались, как тонкий ледок на озерах. Всё холоднее, всё более жгучим становился воздух. Мороз щипал лицо и руки, засыпал пушистые кудри поэта узорчатыми звёздочками. Но в богатых чертогах заснувшей природы можно было бродить дни напролет. В груди поднималось светлое счастье, ветер доносил до слуха нежные симфонии Грига и далекие песни счастливого чешского народа. А потом, с мороза, можно было долго сидеть у камина, пить горячий глинтвейн, щедро сдобренный специями, или же просто тёплое вино. Вечерами в замке стало тревожно. Лёва заметил это только через несколько дней. Князь Александр отбыл по делам в столицу, а без него замок словно окутало тьмой. Лёва сам не осознавал своей скуки, своего томления. Он был уверен, что счастлив, утвердил в себе это мнение. О тишине и безмятежном спокойствии он говорил как о единственном счастье в жизни. А если о чём-то долго говорить, то в конце концов в это можно поверить. Но долгими зимними вечерами вера давалась труднее обычного. Поэт мог часами сидеть у камина, глядя в танцующее на трещащих поленьях пламя. А по углам, или Лёве только мерещилось это, блуждали быстрые тени, скрипели тяжёлые половицы. Непривычно было идти по коридорам и знать, что ни в одной из нарядно убранных комнат не обнаружится князь. Лёва, сам того не подозревая, ждал его появления, прикосновения холодной ладони к плечу, шелестящего звучания голоса. Сложно было представить Гоуска без таинственного хозяина. Казалось, он всегда был в своем замке, неизменной его составляющей. Единый господин, неизменный, величавый, прекрасный как зимние ночи. Лёва сделал небольшой глоток. Сладкое вино прокатилось по горлу, согрело замерзающие конечности, разогнало по душе терпкое пламя. Языки огня весело плясали в камине, водили хороводы, как пылкие девы из древних легенд. За стенами замка выла вьюга. Плакала, припав на плечо сестры-метели, усыпала её саван звёздами-льдинками. И только тепло, только блаженство, посреди холодной красоты, посреди тёмной ночи. Убаюкивающе трещала смола. Голова Лёвы клонилась на грудь, приятный туман вставал перед глазами. Он не помнил, как выскользнул из ослабевших пальцев бокал, как тоненько взвизгнул хрусталь, как сладкая дрёма сморила его… Он спал, и ему виделся зимний лес, бескрайнее снежное поле. Он видел маленькие деревушки, укутанные белыми шалями. Видел золотистый свет в окнах, счастливые лица детей. А над крышами светлых домов сияла луна, прозрачный ледяной диск, хрупкий и тонкий. В седых небесах блистали тусклые звёзды, а тонкие лесные нимфы в коротеньких тогах плясали на опушках и в непросветных чащах. Белые снежинки в их пушистых платьях и тонких плащах спускались на город, смеялись, посылали воздушные поцелуи поэту. А он смотрел на них и бежал по засыпанным тропинкам, в глубину зимнего леса, прочь от людей и целого мира, прочь от их янтарного света и рождественского тепла. Его влекли холодные образы духов, и он летел сквозь снега и ветры в самую чащу. Напевы метели и свист ветра в ушах мешались в одно целое. Они превращались в нечто иное, летели ласкающей душу симфонией, отдавались звоном в душе. Поэту казалось, что он знает эту мелодию, что он её уже слышал. Он бежал, озаряемый светом луны, тянул вперед дрожащие руки. Ему казалось, что он точно знает свою цель, что сделал свой выбор. Позади, в тихо спящем селении, колокол скромной церквушки пробил ровно полночь, и звук этот показался Лёве неприятным и грубым. Он шёл в вихрях метели, и невидимый пианист играл в чернеющем мраке, а он всё шёл к чему-то знакомому и понятному, шёл навстречу своей тёмной судьбе. Он протягивал руки и шёл, утопал по пояс в рыхлом снегу. А потом ему показалось, что он увидел трон из чёрного камня, покрытый корками льда. Из тьмы вышел человек в длинном сумрачном плаще. «Иди ко мне», — прозвенело в морозном воздухе. И Лёва пошёл, улыбаясь спокойной улыбкой. Он поднимался, ступенька за ступенькой, всё ближе и ближе… Лёва вздрогнул и проснулся. Разбитый бокал лежал на полу в тёмной лужице вина. А чудесная музыка, волшебная симфония зимнего сна всё лилась и лилась, перекрывая вой ветра и треск очага. Лёва поднялся, прислушиваясь к тихой мелодии. Замер на мгновение. И устремился на её зов, как в своём странном сне. Он шёл, не думая ни о чем, шёл наугад. Натёртый до блеска паркет скрипел под ногами, но поэт не слышал этого звука. Ни одна странность больше не трогала его душу. Он шёл, а мелодия звучала, дышала, манила. Лёва смог вспомнить её. Это была одна из симфоний русского гения, Петра Ильича Чайковского. Кажется, она называлась «Зимние грёзы». Поэт толкнул тяжёлые двери одной из комнат и замер. Он оказался в залитом лунным сиянием зале. Серебристый свет стекал на пол и стены, паркет и мрамор отражали холодный огонь, притягивали взгляд. А в центре, за роялем, словно дивный рыцарь Ланселот посреди тёмного озера, сидел князь Александр. Его тонкие бледные пальцы с удивительной лёгкостью бегали по клавишам. Он играл и улыбался задумчивой улыбкой. И Лёва невольно замер, глядя в это спокойное, красивое лицо, слушая переливы хрупкой мелодии. Всё в князе было в ту минуту каким-то невозможным. Каким-то совершенным. Он словно бы сошёл с картин Буонаротти, как прекраснейший из существующих ангелов. Да, так оно и было. Лёве следовало вспомнить, что прекраснейшего из Первых в конце концов низвергли и прокляли. Но что бы это изменило? Поэта влекла прекрасная тьма. Он сам был в большей степени её творением, чем образом и подобием Бога. Ему это было не нужно. — Идите сюда, мой дорогой. Лёва вздрогнул. Музыка оборвалась, князь по-прежнему сидел к нему полубоком, не отрывая взгляда от клавиш. Словно и не видел его вовсе, а просто почувствовал. — Я не знал, что Вы вернулись… Князь негромко усмехнулся. — Я часто бываю внезапен в своих решениях, — и он повернулся к Лёве со странной улыбкой. Поэт медленно кивнул. — Без вас замок пуст, — тихо заметил он, сам поражаясь своему порыву. Александр прищурился и с минуту разглядывал поэта в звенящей тишине. Наконец, он кивнул и, осторожно взяв Лёвину руку, поднёс её к губам. — Дайте я взгляну на Вас, — он грациозно поднялся и повернул своего собеседника к свету. — Вы мало спите, мой друг. Вы ведь себя истощаете. Это того стоит? Лёва не смог сдержать лёгкой улыбки. — Вы прекрасно играете, — отстранённо произнёс он. — Я восхищен, князь!.. Александр польщённо кивнул и вновь сел за рояль. — Спойте мне, — вдруг попросил он. — Я слышал, у Вас это хорошо выходит. И, не дав поэту опомниться, он вновь заиграл. Лёва вздрогнул от неожиданности. Этот мотив играли в детстве в поместье отца, он сам много раз пел эту песню, по просьбе родителей. Это была довольно известная испанская баллада. И тем более удивительно и странно было слышать её мотив в стенах этого замка. Лёва глубоко вздохнул и запел. Его голос, глубокий, сильный, с покоряющей хрипотцой заполнил все пространство комнаты. Он пел с какой-то самозабвенной радостью, отдаваясь звучанию и смыслу целиком. Князь улыбался нежной улыбкой, слушая его. В его взгляде что-то неожиданно переменилось, холод ушёл. Осталось только восхищение, только ласка. Глаза Александра, как прекрасные звезды, сияли во тьме. Они ещё час сидели в холодной гостиной и просто беседовали. Говорили обо всём, что приходило в голову. Обсуждали последние новости. …— Идите спать, мой милый, — произнёс, наконец, князь. — Уже поздно. Лёва послушно и чуть устало улыбнулся и направился к двери. — Дорогой мой, — окликнул его вдруг на полпути Александр. — Не хотите ли Вы завтра составить мне компанию? Я хочу прокатиться верхом по полям, побродить по заснеженным дорогам, пролететь вдоль берегов скованных льдами рек. Зима хороша в этих местах. Особенно для того, кому надоела суета шумного города. Ну, что Вы думаете? Лёва обернулся и встретился взглядом с лучистыми глазами князя. — Разумеется, — сдержанно произнёс он, но сердце его забилось быстрее.

***

— А, вот и Вы наконец! — воскликнул князь, завидев Лёву. Он быстро приблизился к поэту и пытливо оглядел его с головы до ног. — Сон явно идет Вам на пользу, мой милый. Но Лёва не слышал его последних слов. Его взору предстала пара поразительно красивых скакунов. Лоснящиеся, холёные, с густыми вьющимися гривами и отличительными белоснежными кисточками у копыт, — это были великолепнейшие представители чистокровной породы клейдесдальских рысаков. Они нетерпеливо переступали с ноги на ногу, били копытами в снег, из ноздрей валил горячий пар. Лёва сделал несколько неуверенных шагов и восхищённо замер. — Я сплю, — пробормотал он. Князь, стоявший подле него, тихо рассмеялся. — Не хотите ли начать нашу прогулку? — поинтересовался он будничным тоном. Стояла удивительно приятная погода. Морозное утро встречало чистыми красками и обилием яркого света. Воздух был свеж и прозрачен. Пахло чем-то хрустящим, морозным и лёгким. Бледно-жёлтые лучи зимнего солнца серебрили редкие кроны деревьев, выхватывали стальной, укутанный снежными шапками далёкий массив леса. Белоснежное поле раскинулось от края до края, сколько хватало глаз — одна сплошная, полотняная пелена, сияющая всеми цветами радуги. Лёва скакал во весь опор, едва сдерживаясь, чтобы не закричать в голос. Ветер бил ему в лицо, разметал шелковистые кудри, сорвал с шеи тонкий шарф. Конь, великолепный рысак, выведенный специально для скачек, нёсся вперед, навстречу солнцу и снегу. И эта свобода, эта бешеная скачка в синеватом, морозном утреннем свете, пьянила Лёву. Ему хотелось сильнее, больше, хотелось до бесконечного долго мчаться по девственным снегам, оставляя за собой первые следы. Поэт резко осадил коня и оглянулся через плечо. К нему, пересекая пустынную снежную гладь, летел князь Александр. Полы его чёрных одежд развевались на ветру, ветер сорвал с волос шёлковый шнурок и платиновые локоны блестящей волной распадались в лучах утреннего солнца. Лёва так и замер, позабыв обо всем на свете. — Что же Вы, бросили меня на произвол судьбы? — насмешливо крикнул Александр, поравнявшись с Лёвой. Тот запрокинул голову и звонко расхохотался. — Я счастлив, князь! — воскликнул он. — Бесконечно, тысячу раз счастлив! Я свободен и могу лететь… Я не могу думать ни о чём другом, князь. Не могу. Александр тепло улыбнулся и кивнул головой. — Значит, полный вперед! — весело крикнул он. — Летите, летите, мой милый! Лёва тряхнул головой и натянул поводья. Его конь бросился вскачь, оглашая равнину радостным ржанием. Князь держался чуть на отдалении, словно контролируя ситуацию, но не вмешиваясь в свободу своего спутника. А Лёва — Лёва был счастлив. Он нёсся вперед, взрывая вихрями снежный покров полей. Ветер заходился в его душе радостным криком, он упивался ощущениями на пределе возможностей, отдавая всего себя целиком. Эта была та драгоценная, нужная ему свобода. Он чувствовал себя наконец вольным ветром, впервые за долгие годы. Окончательно и бесповоротно. Он смог сорвать с себя оковы общества. Но закрепить это могло лишь сказочное бессмертие. Манящее. Недосягаемое. Невозможное. Как иронично. У опушки сонного леса Лёва остановился. На секунду ему показалось, что он вступил в то сказочное царство, о котором говорят детские сказки. Будто именно здесь, в этой прекрасной глуши, жила в скалистом доме хрупкая Белоснежка с семью мрачными гномами. Будто здесь обитают крохотные феи, героини его недавнего сна. Будто весь мир затих, застыл, и нет ничего — только очарование настоящего момента. Тёмные деревья стояли на опушки довольно редко, словно стражи, таящиеся под сенью своей глубокой древности. Лёва соскочил с коня и, утопая в снегу, медленно переступил через заветную черту. Лес принял его в свои объятия тихим, задумчивым гулом. Поэт постоял с минуту, поглядывая на плотный наст снега, высокие деревья, сквозь которые пробивались косые лучи света. За его спиной послышались мягкие шаги. — Удивительное место, как Вы считаете? Лёва обернулся и поймал ласковый взгляд князя. — Мудрое, — туманно ответил тот. — Этот лес помнит такое, о чём Вы можете только гадать. Он стар, он видел многое, он чувствует тьму и свет, отделяет одно от другого. Но он не укоряет, скорее, с интересом расспрашивает тебя обо всём. Александр печально улыбнулся и задумчиво покачал головой. Лёва отвернулся, поглядел в светлое небо, скользнул взглядом по голубоватым сугробам. Хитро улыбнулся. А затем вдруг зачерпнул пригоршню рыхлого снега и метнул её в князя. Тот вздрогнул, резко встряхнулся и уставился на поэта ничего не понимающим взглядом. Лёва зашёлся по-детски радостным смехом и проворно отскочил в сторону. — Поймайте меня, если сможете! И кинулся наутёк. Но убежать от князя оказалось непросто. Он быстро принял правила игры, хотя, казалось, что подобное развлечение было для него впервой. Лёва атаковал его со знанием дела, прятался за кустами, целясь снежком то в грудь, то в плечи. В общем, бессовестно озорничал. На выставленный язык князь только отфыркивался и отряхивал снег с тёплого плаща. — Ну же, князь, — игриво подначивал Лёва. — Неужели меткость подводит Вас? — Просто даю Вам фору, мой милый. Александр хватил ладонью снег и быстро скатал в хрусткий ком. А через мгновение Лёва взвизгнул от разбившихся по плечу холодных колючек. — Ах так?! — воскликнул он в притворном негодовании. — Ну, держитесь, Ваша светлость. Я не пощажу Ваши нежные щёчки! — Как мило с Вашей стороны было заметить, доблестный рыцарь, — смеялся в ответ князь. — Ваши нежные места тоже пострадают, будьте уверены. И зарядил Лёве в живот ещё одним снежком. Шуточная перепалка очень быстро переросла в целую баталию, только вот ни победителя, ни проигравшего в этой войне не было. Они носились по заснеженной поляне, поскальзываясь, вопя и запуская друг в друга холодными снарядами. Стоило поспорить, что никогда ещё старый лес не оглашался таким неудержимым, искренним хохотом. До этой минуты он вообще мало что знал о простом человеческом веселии. Неизвестно, сколько ещё продолжалась бы эта возня, если бы не случай. Споткнувшись о высокий сугроб, Лёва опрокинулся плашмя. Снег попал ему за ворот пальто, залепил глаза и рот. А пока он отфыркивался и отплёвывался, оказался придавленным сверху. Видимо, сугроб оказался непреодолимым препятствием не только для поэта. — Князь, вы же меня задушите! — Лёва хохотал, тщетно попытался высвободиться, но его спутник и не думал ему в этом помогать. Он, наконец, извернулся на спину. А когда открыл глаза, обнаружил лицо Александра всего в паре сантиметров от своего собственного. Князь лежал у него на груди, приподнявшись на локтях. Тёмные глаза его лукаво блестели из-под ресниц. Странное дело. Они, до этого такие неприступные, гордые и независимые, находившиеся в стадии холодной войны друг с другом… они теперь от души смеялись, на границе зимнего леса, провалившись по уши в ледяной сугроб. И каждому казалось, что так всегда и должно было быть. — Александр… — Лёва взглянул прямо в глаза своему спутнику и после паузы как-то особенно произнёс: — Спасибо. За это, за всё. И, протянув руку, принялся отряхивать снег с мокрых волос князя. — Вы назвали меня по имени. И Александр насмешливо вскинул брови. С минуту они смотрели друг на друга, ощущая нарастающую неловкость. — Да, — смущённо произнёс, наконец, Лёва. — Тогда это было к месту. И я ни о чем не жалею. Что-то ещё? Князь снисходительно улыбнулся и покачал головой.

***

Впереди уже маячили тёмные очертания замка Гоуска. Каменная тропка вывела к кованым воротам, которые плавно раскрылись, стоило только приблизиться к ним. Они въехали во двор, и Лёва с удивлением обнаружил, что замок больше не вызывает в нём неприязни и страха. Он перестал быть роскошной клеткой. Скорее уж он стал домом. Желанным. Необходимым. Нужным. Решив подумать об этом позже, Лёва лихо соскочил на землю. Ладонь внезапно обожгло неприятной болью. — С Вами всё хорошо? — князь тоже спешился и обеспокоенно склонился над поэтом. — Дайте взглянуть? Лёва попытался выдавить улыбку. — Всё хорошо, уверяю Вас. Это просто царапина. Взгляните сами. Он разжал пальцы и продемонстрировал повреждённую ладонь. Из тонкого надреза медленно сочилась кровь. Несколько капель тут же упали на землю, окрасив утоптанный снег. — Видите, всё в поряд… — слова застряли у Лёвы в горле. Красивое лицо князя покрылось страшной бледностью, глаза расширились, рот неестественно искривился. Он смотрел не отрываясь на пульсирующую ранку с выражением такого страха, будто Лёва решил умереть у него на руках от потери крови. — Что с Вами, князь? — взволновался Лёва. — Князь? Александр?.. Но тот, казалось, не слышал слов поэта. Он смотрел дикими глазами на тонкие струйки крови, медленные от стылого холода. Он был объят ужасом. А потом всё-таки справился с собой, хрипло выдохнул и перевел взгляд на обеспокоенное лицо Лёвы. — Да… Да, всё в порядке, простите. Пойдёмте, мой милый, нужно обработать вашу руку. И он, резко развернувшись, направился к замку. Лёве ничего не оставалось, как последовать за ним. Александр почему-то не стал звать врача. Запер двери в гостиный зал. Они расположились у камина, поближе к свету, и Лёва вновь обратил внимание на неестественную бледность князя. Когда он осторожно промывал сочащуюся ранку, его руки дрожали. Он избегал смотреть Лёве в глаза и был сильно напряжён. На несколько секунд Лёве даже показалось, что в глазах Александра разгорается дьявольский огонь. Так странно тот смотрел на кровь, осторожно стирал её своими пальцами. Поэт поспешил списать это на своё заигравшееся воображение. Танец света и теней скрадывал мрачное и неспокойное лицо князя. Неужели он так сильно боялся обычного пореза? Когда на ранку был наложен тонкий бинт, а Александр убедился, что кровь больше не идёт, он отошел на пару шагов и кивнул будто сам к себе. Лёве показалось, что его потряхивает. — Идите к себе, мой дорогой. Отдохните, Вы должно быть устали за сегодня. Я… Мне нужно… Прошу меня простить, — и стремительно покинул гостиную. Поведение князя было весьма странным, Лёва даже чуть обиженно фыркнул. Он прошёлся по залу и, будто ведомый, приник к окну. И почти сразу заметил быстро удаляющийся к лесу силуэт всадника. Это был Александр.

***

Тишину позднего вечера наполнили знакомые мягкие шаги. — Прошу меня простить за моё внезапное бегство. Лёва слегка дёрнулся, но головы не повернул. Ему стыдно было признаться себе, что он ждал, когда снова их услышит. Вот уже почти как два дня. — Думаю, у Вас были на то серьёзные причины, — только и сказал он. Князь горько усмехнулся и медленно опустился на ковёр рядом с ним. — О, дорогой мой, Вы даже не представляете, насколько. Свечи горели по-прежнему тускло. Лёва смотрел в неживые лица портретов неизвестных красавиц и кусал обветренные губы. Отчего-то, именно в тот момент, когда жизнь начала приносить удовольствие, всё вновь стало отвратительно и малопонятно. Князь Александр по-прежнему оставался для него ящиком Пандоры, ходячим сборником пресловутых тайн. Лёва искоса поглядывал на предмет своих размышлений и пытался понять. Кто он, этот князь Александр? Поразительно красивый, безумно богатый аристократ, из прихоти примеривший облик теневого гения? Сумасшедший, решивший потешить своё самолюбие? Человек-загадка? Тёмный ангел? Вопросы становились всё невероятнее и невероятнее. Одновременно поэт пытался понять и свои чувства к нему. Был ли князь ему неприятен? Нет. Вызывал ли он в нём какие-либо отрицательные чувства? Тоже нет. Скорее, это была загадка, которую страстно хотелось понять. Лёва вновь вспомнил мягкую улыбку на бледных губах, лучистые глаза, хлопья снега в светлых локонах… Образ преследовал его, как наваждение, врезался в подсознание. Разогнал еле ощутимую блажь по телу. Лёва упрямо мотнул головой и принял независимый вид. О чувствах он не любил рассуждать, даже наедине с самим собой. Чувство, любое, пусть даже самое крошечное, могло толкнуть в бездну. Могло превратиться в слабость. Лёва мысленно над собой посмеялся и закрыл душу на замок. Вопросы так и остались без ответов. — Расскажите мне о них, — твёрдо произнёс поэт, указывая рукой на портреты. — Вы мне обещали. Не отпирайтесь. Глаза князя странно свернули в бликах свечей. — И не подумаю, — спокойно произнёс он. — Вы действительно хотите услышать эту историю? Что ж, извольте. Имею честь, мой милый, Вас познакомить. Это — мои жёны. Точнее, были ими когда-то. Я уже говорил Вам о том, какая красота жила в каждой из них. И я лишился всего этого. Вы знаете, каково это, когда раз за разом теряешь очень дорогое твоему сердцу? И каждый раз, обретая чувство вновь, оборачиваешься на смерть с опаской. Проклятая, ненавистная прислужница судьбы! Больше всего на свете ей нравится насмехаться, в этом можете мне поверить. Она, должно быть, счастливейшая из всех нас… Понять князя было всё труднее, но одно было ясным и горячим, как прибрежный солнцепёк. Лёва почувствовал, как его душу наполняет жгучее раздражение. Само упоминание женщин, бывших когда-то близкими с князем, оказалось ему неприятным. Будто их туманные образы могли как-то навредить ему. Нет, дело было не в этом. Скорее, они просто причиняли смутную боль. Лёва неосознанно хотел быть центром вселенной. А тусклая память былой любви была для него серьёзной помехой. Будь у него возможность задуматься о причине таких чувств, он бы очень удивился. И непременно поинтересовался бы, как так случилось, что он ревнует к кому-то тёмного хозяина замка Гоуска. Человека, о котором он упорно старался не думать. Общение с которым он старался выдавать за вынужденное общение? А что было правдой? Откуда взялась эта ревность? И какие чувства таились в самой глубине Лёвиной души? Поэт был так занят собственными мыслями, что не заметил, как князь поднялся на ноги. — Уже поздно, мой милый, — Александр коснулся его плеча с лёгкой улыбкой. — Идёмте, я провожу Вас. Они молчали всю дорогу, избегая лишний раз глядеть друг на друга. Только у дверей лёвиной спальни, когда князь взялся рукой за резную ручку, поэт насторожился. В тусклом свете витражных бойниц он разглядел на белоснежной рубашке Александра несколько багровых пятен. — У вас кровь на рукаве, — растерянно заметил Лёва и осторожно поинтересовался: — Всё хорошо, князь? Александр лишь легко изогнул краешек губ в ответ. — Должно быть, я случайно испачкал Вас, — задумчиво проговорил Лёва. — Ещё как, — странным голосом произнёс Александр и хищно улыбнулся. Но Лёва был погружен в свои мысли и не заметил этого. Он рассеянно прошёл в свою спальню и с размаху опустился на кровать. Князь насмешливо хмыкнул. — Что с Вами такое, мой милый? — он медленно, как тень, приблизился к Лёве и провёл ладонью по его щеке. — Вы слишком тревожно дышите. Постарайтесь расслабиться, а то снова не уснёте. — Он помолчал, а затем хитро улыбнулся. — Но знаете, mein lieber, ревнуйте меня почаще. Мне это очень льстит. Лёва вздрогнул и отодвинулся от князя. Злость на себя, на его проницательность, смущение — всё это помешало ему думать трезво. Он отвернулся и всем своим видом дал понять, что разговор на сегодня окончен. Честно говоря, он и правда хотел остаться один. — Вы когда-нибудь влюблялись, мой дорогой поэт? — голос князя вывел его из спасительной остранённости. Лёва открыл глаза и окинул статную фигуру князя, замершую в дверях. Он промолчал и вновь крепко зажмурился. Сердце его бешено колотилось, перед глазами невольно стоял образ Александра на фоне снегов. Вопрос сам собой растворился в воздухе.