Коронованный во тьме

Лёва коснулся плотной шершавой ткани, и сердце его вздрогнуло. Он уже раскаивался, что вообще полез в это дело. Что согласился спуститься в этот подвал. Куда лучше было бы идти своей дорогой. Всё равно исправлять поздно — всё уже решилось без твоего вмешательства. Но по-прежнему отчаянно хотелось провалиться под землю. Да что угодно — лишь бы не видеть наполненных слезами глаз Жюли. — Взгляните сюда. Жюли потянула его за рукав и опустила зажжённую свечу к полу. Тусклый бледно-оранжевый огонёк выхватил полоску клетчатой ткани. Лёва склонился и поднял её двумя пальцами. Расцветка показалась ему смутно знакомой. И тут же память пришла на выручку — сам собой возник образ отвратительного американца, жёсткая кепка, клетчатое пальто, шарф… Лёва расправил колючую ткань. Увиденное заставило его побледнеть и едва не выпустить шарф из рук. Он был перепачкан безобразными пятнами крови. У поэта перехватило дыхание, перед глазами всё закружилось и поплыло. В ужасе он поглядел на Жюли. Та печально улыбнулась и утвердительно кивнула головой. И вот тут-то Лёва и укорил себя в любопытстве. Здесь, в душном каменном мешке, он почувствовал себя одиноким. Прикосновение к какой-то отвратительной и страшной тайне ударило его по щекам наотмашь. Не стоило, нет, не стоило ему следовать за Жюли. Не стоило останавливаться и расспрашивать её о самочувствии… Но, вместе с этим, поэт понимал — иначе поступить он бы просто не смог. Пройти мимо безутешно рыдающей девушки у него не получилось. Видимо, под холодной маской циника остались живы сострадание и жалость. — А теперь посмотрите. Жюли распрямилась и круговым движением провела рукою по стенам. На минуту из тени вышли древние стены, испещрённые зарубками, и железные крючья жутких форм. От вида всего этого, да ещё от мерзкого запаха гнили, земля ушла у Лёвы из-под ног. — Ч-что это? — глупо спросил он. — А что Вам это напоминает? — был дан ответ. С языка Лёвы едва не сорвалось «камера пыток». Однако, он прикусил язык и смолчал. Произнести это вслух он не смог. Им овладели отвращение и ужас. Губы его мелко дрожали. Лёва поднял голову и бессильно качнул головой. Он собрал все силы в кулак и заставил голос звучать ровно: — Он погиб? Этот мистер Моргант? Что с ним случилось? Кто это?.. Как? Вопрос был излишним — Лёва догадывался, что получит в ответ. Достаточно было вспомнить леденящий страх и спокойную, звериную ярость князя. Вспомнить слова об убийствах, в которые после минувшей ночи верилось намного сильнее. Но Лёва молчал. Молчал, теребил распущенные рукава и в волнении ждал ответа. — Да, он мертв, — спокойно ответила Жюли. — И… Алексий тоже. Лёве показалось, что голос её задрожал. — Мне жаль, — потерянно откликнулся он, не зная как реагировать на эту новость. И что вообще думать. Жюли болезненно усмехнулась. — Вы спровоцировали эти смерти, — коротко бросила она. В голосе её не было ожидаемой ненависти. Он не звучал обвиняюще или жестоко. В нём была смиренная печаль, Жюли просто озвучила факт. Не более того. Но лучше бы она обвиняла. Сердце Левы болело и ныло, страх и вина заполнили его. Обидно и мерзко было слышать такие слова. Он не знал ничего, но уже был виноват. Он уже захлебнулся горьковатой тьмой легендарного склепа, которой был окутан весь замок. Такой тьмой дышат мистические истории и нераскрытые убийства. Поэт вдруг подумал, что этой горечью и чернотой, как сетями, князь Александр связал всё своё окружение. Похоронил заживо. Без шанса на вздох и свободу. — Мне нечего сказать, — растерянно пробормотал Лёва, не выдерживая направленного на него взгляда. — Но, верите ли, я не хотел этого. Я ничего не знаю и не уверен, хочу ли. Как бы низко и трусливо это не звучало. Он осёкся, а затем быстро добавил: — Извините. Жюли, казалось, не слышала его слов. Она молча смотрела в пустоту. Но спустя пару минут её красивое лицо болезненно сморщилось. Она покачала головой и негромко вздохнула. — Вы тут ни при чём, — сухо произнесла она и жестом поманила Лёву к выходу. — Вы пока ещё не в том положении и состоянии, чтобы отнимать жизни. Это неприятно, но пока Вас не стоит принимать всерьез. Вы намного слабее окружающих вас людей, действительного вреда от Вас немного. Но Вы тщеславны и самолюбивы, у Вас стальная воля и холодный ум. Вы довольно злопамятны, но рассудительны. Это опасные качества. Их не стоит списывать со счетов. Она быстро задула свечу и повернулась к Лёве. В бледном дневном свете её большие глаза казались почти чёрными, печальными. — А также у Вас за спиной стоит его сиятельство, — насмешливо улыбнулась она. — Половина дворцового окружения и подчинённых князя не способны понять весь смысл этого факта. Они не понимают, что князь разорвет в клочья любого, кто словом или делом навредит Вам. Князь стерпит нападки на свою персону — отомстит, но молча, без пафоса и назидания. Но если опасность грозит лично Вам — он не поскупится на эффект и устрашение. Я не виню Вас, послушайте, это было бы глупо. Вчерашний вечер — трагическое стечение обстоятельств. Мой муж и месье Моргант решили свести счёты со своим господином, покончить со всем разом. Знала ли я это? Да, конечно. Пыталась ли отговорить Алексия? Много раз! Он не стал меня слушать. Вы, мужчины, слишком гордые существа. Вы считаете, что знаете всё лучше других, и если на вас найдет блажь… Вы глухи к просьбам других! Алексию давно было поперёк горла его место, он не хотел быть цепным псом своего господина. Это роднило их с Моргантом. Только Морганту нужна была смерть князя, он хотел занять его место. А Алексий, — тут Жюли вскинула голову, и глаза её странно блеснули. — Хотел быть равным господину. Хотел его внимания, его расположения — больше всего на свете. Он хотел быть на Вашем месте. И как результат — они оба мертвы. А уж за предательство, или за что ещё… О, это не важно. Лёва закусил губу. В обществе Жюли он чувствовал себя неуютно. Она внушала ему уважение, она умела держать себя очень по-доброму, но соблюдая дистанцию. Строгая, рассудительная, она казалась совсем девчонкой, но держала себя так, будто это он, Лёва — несносный ребенок. Пока ещё такой. — Алексий был Вашим мужем? — слетело с его языка впереди всех мыслей. — Извините, неуместный вопрос. Должно быть, Вы ненавидите человека, который его убил?.. Лёва спутался и замолчал. Он чувствовал, что попал в крайне дурацкое положение, но как выйти из него — не представлял. Лицо Жюли помрачнело. — Знаете, — медленно проговорила она, как бы подбирая слова. — Я могу простить князю все, что угодно. Даже смерть любимого человека… Я как-то не задумывалась об этом раньше, но это действительно так. Он открыл мне глаза. Князь сделал для меня слишком многое: он спас меня от бесчестья, боли и смерти. Я бесконечно благодарна ему за это. Я поклялась, очень давно поклялась себе, что не предам его светлость. И он знал об этом, как оказалось. О, он имеет огромную власть над нашими сердцами!.. Он знает всё: от него не скрыться, его не обмануть. Он вездесущ. Он — отражение бездны, мы все — лишь блеклая пародия по сравнению с ним. Мы слишком глупы, мы все! Она поёжилась и всхлипнула. Но нашла силы продолжить, и говорила четко, ясно, спокойно: — До этой ночи я была слепа. Я не видела его истинного облика, не чувствовала истинного величия. Я, как и все, считала его владыкой, но не понимала значения… Он открыл мне глаза, он читал мою душу. И я жива лишь благодаря собственной верности. Все они, все, кто в этом замке, слепы. Они сомневаются в том, против чего не выступают. Они недооценивают то, что выше их, сильнее, могущественнее. Что ж… Их настигнет, настигнет откровение! Жюли резко пошатнулась, глаза её закатились. Лёва подскочил к ней, не раздумывая. Едва успел подхватить. Видимо, бедняжка переживала куда сильнее, чем хотела показать. Измученные нервы не выдержали. Лёва вздохнул и покачал головой. Что ж, теперь её странные, восторженные слова звучали куда логичнее. Больное сознание может нарисовать и не такие картины. — Вам нужна помощь, — быстро сказал он, приподняв её на руки. — Я отнесу Вас, куда скажете. Кто Вам может помочь? Девушка дрожала, как в лихорадке. Лоб её покрылся холодной испариной, пересохшие губы жадно глотали воздух. Это было ужасно — Лёва все бы отдал, лишь бы не ввязываться в столь щекотливую ситуацию. — Вы рождены для пурпура!.. Лёва в недоумении остановился на ступеньках лестницы. В полутьме башни он смутно видел её испуганное лицо, её огромные, полные ужаса и восхищения глаза. Тёмные локоны выбились из тугой прически, окружали голову как нимб. Она потерянно улыбнулась и тоненько всхлипнула. — Вы? Вы здесь, мой владыка! Но как?.. Но затем взгляд её стал более осмысленным. Она грустно вздохнула и покачала головой. — Нет, Вы всё ещё Лёва. Пока ещё просто Лёва. Не тот, ещё не Тот… Вы не Тот, Кем станете, но Тот, Кем были. Лёве, признаться, порядком надоело слушать её бессвязный бред. Что бы истеричная девчонка себе не вообразила, его это не трогало. Он стоял посреди лестничного пролета в донельзя смешном положении. И это начинало раздражать. Поэт с детства терпеть не мог попадать в дурацкие ситуации, становится объектом для чужого веселья. Но до этого он как-то не практиковался в ношении беспомощных барышень на руках. И не задумывался, что однажды с ним случится подобного рода нелепица. А вот как всё вышло. — Я отнесу Вас в вашу комнату, — сквозь зубы процедил он. — И, надеюсь, мы никого не встретим… Он не договорил. Жюли резко вывернулась из его рук. Глаза её полыхали, лицо дёргалось — от неё веяло пугающим безумием. Она притянула оторопевшего Лёву к себе за ворот и выдохнула возле уха: — Ты будешь коронован во тьме. Сложи оружие, не пропусти врата в вечность. Душу не спасешь, но сердце успеешь! — Что?!.. Он смотрел на себя будто бы со стороны. Абсурд. Дикость. Мир опасно пошатывался перед глазами, в ушах звучали отголоски только что сказанных слов. А смысл утекал, ускользал по капле. Жюли вздрогнула и подняла на поэта испуганные глаза. Щеки её залила краска. — Прошу прощения, — сбивчиво пробормотала она, заправляя выбившиеся пряди волос. — Сама не знаю что на меня нашло. Не сердитесь, мой господин. И она, верткая и быстрая, как тень, скрылась за углом коридора. А Лёва так и остался стоять, глядеть в одну точку, безуспешно дергать ниточки собственных мыслей. …Он сам не помнил, как оказался на улице. Он сощурился, запрокинул голову. В холодном, заплаканном небе упрямо держалось бледное солнце. Во дворе было пусто, как-то слишком пусто. Ветер гулко завывал в тёмных закоулках, тонкая корка льда покрывала древние плиты. Лёва огляделся. Тишина давила на сердце. Сейчас замок Гоуска больше не напоминал древнюю сказку, таинственную, но притягательную. Камни сквозили холодом, стены — усталостью, теневые углы — страхом, пустынные дворы — тишиной. Все подчинилось отвратительным мёртвым законам. Всё дышало чернотой человеческого бытия. Лёва вновь вспомнил о склепе. Он невольно поёжился, уткнулся носом в объемный ворот полушубка. Нежное шелковистое дуновение меха на щеках и губах заставило его улыбнуться. Это был подарок князя, как и всё остальное в его теперешней жизни. Он быстрым движением распрямился, отгоняя ненужные мысли прочь. Впрочем, тщетно. Перед внутренним взором всё ещё стояли глубокие глаза князя, всё ещё серебрился талый снег на длинных прядях. Душа трепетала. Тепло и нега всё ещё грели её, отступая мало-помалу. Счастье его оказалось недолговечным. В центре двора высилось странное сооружение. То ли руины чужой гробницы, то ли недостроенный постамент, то ли остатки часовни. Отчего князь, любящий порядок и красоту, оставил это тут, оставалось загадкой. Видимо, ему так захотелось. Осуждать чужие пристрастия Лёва был не в силах. Он опустился на узкий парапет, подпёр щёку рукой. Теперь, когда угол обзора изменился, ему стало ещё более не по себе. Тёмные щели бойниц неестественно глазели на него со всех сторон. Они, это чёрное кольцо, глядели в одну-единственную точку. Они целились в неизвестные руины, словно не было во всём мире врага страшнее. —… Он запер их всех в своём душном склепе, — веско произнёс вслух Лёва, и звук его голоса раскатился по двору. Мысли путались. Казалось, сознание раскалилось добела, жгло кровь и душу. Он уже мало что понимал и мало во что верил. Он сидел и смотрел в пустые полосы бойниц. Губы его дрожали, тело сводило судорогой. Отчего-то было тяжело и страшно, отвратительное предчувствие поднималось по венам. Лёва устал, смертельно устал. Ему хотелось просто закрыть глаза и отдаться тишине. Он пламенно, страстно жаждал покоя. Он хотел прогнать из головы все мысли и больше об этом не думать. Но страх пожирал изнутри. Точил, как червяк точит яблоко. Невольно вспоминалась и заплаканная Жюли. Всё так же невольно бились в сознание её слова. «Бред, — жёстко прервал себя Лёва. — Ничего вразумительного… Тоже мне, рождённый для пурпура!». Но предчувствие подсказывало нечто обратное. Слишком уж необратимо и страшно звучали эти слова. И Лёва понял — он потерялся. Коридоры замка сплелись в единый узор — он запутался в этой сети. Его лишили сил, лишили душевного покоя. Он не знал, как с этим бороться. Ему отчаянно хотелось верить, что выход есть. Ему просто хотелось верить. Но кому?.. И ему захотелось так и жить в неведении, как он жил до этого. Уставшие глаза болели. Неприятно резало сердце. И если князь — убийца, Жюли — сумасшедшая фанатичка, а Моргант с Алексием — предатели, решившие выйти из игры… То что делать ему? Какая роль остаётся ему? Пленник? Игрушка? Мученик в стенах этого замка? Кто он? Кто? Холодный порыв ветра заставлял мучительно ёжиться. Лева сцепил руки на коленях, готовый взвыть от собственного бессилья. Он остался один во тьме: без веры и понятий. Сердце глухо стучало о ребра. Он хотел найти в себе хоть какие-то знакомые чувства. Он думал, что должен испытывать страх, должен ненавидеть надменного князя. Но чувств не было. Странное, как сон, отупение нашло на него. Он стал спокоен, и даже отрешён — равнодушный к себе и ужасу своего положения. Сердце цедило удар за ударом. Он закрыл глаза. Душа обливалась кровью. Алыми мазками рисовала рассвет и тишину. Это было минутное затишье — томное тихое утро. Оно ещё только проснулось, немое и спокойное. В душе Лёвы занималось утро стрелецкой казни… Он поднялся, оглядел мутным взглядом двор и вдруг горько усмехнулся. — Вы и меня заточили в этот склеп, князь. Что ж, Вы победили. Я сижу у запертой двери. Я не хочу убежать отсюда. Потому что сам посадил себя в эту клетку. …Поэт долго ещё думал о смысле своих слов. Они сорвались с губ случайно, будто и вовсе против воли. И он понимал, что самая страшная тайна текла сладким ядом по венам. Он ненавидел и любил, не в силах обуздать своё чувство. Он испытывал горькую боль, смутно осознавая, где сможет искать спасения. И боль распускалась в его сердце куда сильнее. В его комнате было холодно и пусто. Лёва впервые испытал одиночество в окружении множества красивых вещей. Впервые ощутил потребность в чем-то другом, кроме собственных мыслей. И это испугало его. Он опустился на кровать, подпер щеку рукой и горько вздохнул. Бороться не было сил. Глубокая рана зияла в груди. Сладкий яд подтачивал силы. Он был болен и пьян, он был вне себя. Он испытывал странные чувства. Он позабыл прежнего себя, не являлся им больше. Его жизнь переполнилась смыслом. У изголовья кровати стояла небольшая тумбочка, заваленная стопками листов и книгами. Лёва привык к этому островку беспорядка, который сам же и воздвиг. Глаз за него не цеплялся. Но в этот раз его внимание привлекла именно эта ассиметричная куча атрибутов творческой деятельности. Поэт перевел на неё блуждающий взгляд, затем, внезапно оживившись, притянулся ближе. Сверху лежала толстая книга в старинном переплете, которую Лёва раньше не видел. Видимо, схватил в библиотеке, не глядя, и отложил в общую стопку. Время стерло с неё золотое тиснение и имя автора, только лёгкая пыль оседала на пальцах. Поэт медленно раскрыл её, пролистал пару страниц. Написана она была на странном языке, будто на латинском диалекте. Неплохо зная латынь, Лёва едва разбирал текст. Причудливые, тёмные, несколько гравюрные иллюстрации производили не самое приятное впечатление. Будто, сделаны они были рукой чернокнижника, а затем внесены в книгу заклинаний. «… И я узрел его, в огнях адского пламени. В его очах обитала тьма, звук его голоса звучал напевом труб Иерихонских. Он смеялся раскатами грома, и его белоснежные кисти рук, и ярко-алые, налитые кровью губы вызывали отвращение и ужас. Он был одним из них, он был молод и говорлив. Он рассказал мне, что подобных ему великое множество, что живут они отдельными государствами, и над каждым стоит избранный Единым наместник, и зовется он почтительно, и имеет титул старейшины. И что есть для них всех Единый, Один для всех и Один над всеми, …и что почитают они его, как смертные божество, и что поклоняются они его лику. От него, как двенадцать колен израилевых, ведут начало своё все ныне живущие твари, с ликами прекраснейших ангелов, с змеиными душами. Имя им отныне и присно будет «Демоны ночи», ибо Единый их — приближенный темнейшей владычицы, древней Лилит, с клеймом её на сердце и пламенем Геенны в очах…». Лёва тяжело выдохнул и зажмурился. Глаза уже ныли от напряжения, рукописный текст воспринимался не без труда. Поэт быстро перевернул несколько страниц, поглядел на подзаголовок. Тёмным по белому гласил готический шрифт «Вампиры». Это одно-единственное слово здорово встревожило Лёву. Конечно, в ином месте, в иной обстановке, он бы счёл это нелепым розыгрышем. Но в стенах таинственного замка, бок-о-бок с кровавыми тайнами, всё воспринималось иначе. Он невидящим взглядом бродил по неестественным лицам существ, с острыми как лезвия клыками. Он смутно догадывался, что рука художника была бессильна передать нечеловеческую красоту бледных лиц, глубину лучистых глаз. И тем сильнее было отвращение к тёмной сущности этих богоподобных тварей. Что-то в душе у него переворачивалось. Каждая новая страница, пахнущая пылью и сыростью, каждый новый ряд неразборчивых букв — всё это наполняло душу страхом и сомнением. Лёве хотелось резко захлопнуть рукопись, не читать, ни строки больше… И он не мог. Он пробегал глазами строку за строкой, познавая природу самой тьмы, о которой ещё недавно говорил с презрением самоуверенного атеиста. Но теперь всё было иначе. Теперь всё его тело словно сковало судорогой боли, а сердце искололи шипы отчаяния. Ему было жутко, ему казалось это очень понятным. Он верил в существование тьмы, как в своё собственное. Ему было страшно от этого озарения, голова болела, а воспаленный разум лихорадочно собирал мозаику и фрагментов нетвёрдых знаний. Поэта не оставляло чувство, что он что-то упускает. Он сам не заметил, как заснул. Хотя, спал ли он на самом деле? Было ли это тяжелое забытьё сном, или он грезил наяву? На этот вопрос на нашлось ответа. Лёва видел столь удивительные вещи, что и после пробуждения долго ещё не мог восстановить их в памяти. Сперва он спал и видел себя. Видел со стороны свою светлую фигуру среди чёрных шелков постели. Он спал беспокойно, всхлипывая, сминая во сне листы древней книги. Непослушные волосы разметались во все стороны, расстёгнутая рубашка напоминала саван. Затем был лес, и странный обелиск на вершине холма. В свете алого пламени он видел лица людей — прекрасные, тонкие лица. Их шелковистые волосы, чёрные, рыжие, золотые, вились объёмными волнами, глаза пылали. Они склонялись в молчаливом поклоне. Десять других, словно жрецы языческих ритуалов, стояли у чёрного трона, опустив на грудь головы. Тишину разрезали дикие крики, каждый что-то говорил, неслись из толпы отдельные фразы, звучал всевозможный говор. В устах этого сборища оживали все языки человечества, живые и мёртвые, смутно знакомые и неизвестные слуху поэта. Он сам сидел на троне. Он осознал это не сразу, позже, и крайне удивился этому. «Ты будешь коронован во тьме…», — вспомнил вдруг Лёва, и сердце его упало. С ужасом и непониманием он огляделся вокруг — время как будто застыло. Каждый замер на своём месте и вряд ли хоть что-то заметил. Лёва поднял голову. Князь Александр стоял перед ним, окутанный чёрным шелком обитого красной каймой плаща, отороченного светлым мехом. В его застывшем, словно гипсовом лице, было столько нежности и тепла, глаза сияли странно-радостным светом. — Ты сам всё узнаешь… Мир перевернулся и медленно растаял, картинка растеклась песком между пальцами. Лёва сам не ведал, чей это был голос, и что означало сновидение. Горло сводило криком, он падал во тьму под издевательский, дикий хохот. Он резко втянул воздух и распахнул глаза. В дюйме от лица находилась гравюра, остро пахнущая чернилами. Лица людей, похожих на ангелов, десять Старейшин в почтительных позах, Единый со скрытым лицом, на сияющем древностью троне…

***

— Добрый вечер, Лёва. Вы опоздали ровно на десять минут. И с этими словами князь Александр холодно улыбнулся. С щелчком захлопнулась крышечка аккуратных часов. Лёва поглядел в лицо князя, и ему стало дурно. Ему внушала отвращение и страх эта неестественная, словно бессмертная красота. К тому же, в висках всё ещё стучали обрывки латинских фраз, глаза помнили кровь на узкой полосе ткани. Он тяжело опустился на стул и уже открыл рот, чтобы произнести стандартную фразу, как этого требовал этикет. Но так не издал ни звука. Князь казался ему измождённым и усталым, словно груз старости и забот давил ему на плечи. Он едва заметно шевелил губами, избегая глядеть Лёве в глаза. У тонких искусанных губ залегла тревожная складка. Он выглядел настолько странно, что Лёва невольно испытал угрызения совести. Видеть князя болезненным и измученным для него было так же чуждо, как мраморную статую, чью молодость начало иссушать время. Поэт покачал головой и набрал в грудь побольше воздуха. — Они мертвы, верно? — тихо спросил он, глядя на свои ладони. — Вы убили их, князь? Морганта и… Князь усмехнулся. — Что Вы хотите от меня? — несколько резко спросил он. — Чтобы я начал всё отрицать? Чтобы признался? Лёва сдавленно выдохнул, и щёки его залились краской. — Но почему? — дрожащим голосом спросил он. Князь посмотрел на него надменным чужим взглядом. — Вас это не касается. И не должно. Жаль, Жюли не смогла держать язык за зубами. — И это всё?! — Лёва почувствовал, что закипает. — Вы! Вы, Александр, говорите это так, будто всё это в порядке вещей!.. Не хотите ли вы поинтересоваться, что испытал я? Какого мне было осознавать, что мне лгут, что этот… американец был прав на ваш счёт… Что, в конце концов, я живу под одной крышей с убийцей! Он замолчал, глядя на князя отупелым, загнанным взглядом. — Неужели вы не понимаете? Я… Сколько крови на ваших руках, князь? Какова правда о смерти тех женщин, чьи портреты висят в Вашей галерее? Отчего я чувствую себя просто-напросто идиотом, который смог Вам поверить? Отчего и Моргант, и Жюли, и Алексий, отчего все они открывают мне новые стороны Вашей личности?.. Отчего один называет вас подлецом, другая прощает Вам жестокость и убийства? Отчего мне сулят пурпур и коронацию во тьме, перечёркивая сценарий со смертью от Вашей руки?!.. Чёрт Вас возьми, князь, я хочу Вам верить! И я запутался… Лёва уронил голову на руки. Сердце его глухо стучало, изнывая от боли и гнева. — Вам предрекли Коронацию во Тьме? — удивлённо переспросил князь Александр, словно и не слышал всего остального. — Я не ослышался? Кто? Лёва прерывисто вздохнул, стыдясь своего необдуманного порыва. — Мне показалось, что так… Жюли — я не знаю что с ней случилось. Это было похоже на бред. Кажется, она перепутала меня с кем-то. Помилуйте, это не имеет значения. Сам не знаю, отчего я вспомнил про это. Князь, однако, был не убежден. Он рассеянно кивнул, пробормотал что-то себе под нос и сделал вид, что заинтересовался содержимым своей тарелки. Повисла продолжительная пауза. — Как Вам спалось? — вдруг спросил князь. — Нормально себя чувствуете? Лёва неуверенно кивнул, спустя пару минут раздумий. — Ну хорошо. Хорошо, мой милый, — князь покачал головой и слабо усмехнулся. — Коронован во тьме. Значит, её всё же задело… Как интересно. Он поднял на Лёву глаза и вдруг почти весело заговорил: — Знаете, есть поверье, что этот замок стоит на грани света и тьмы. Он принадлежит подлунному миру, но бездна тоже имеет над ним власть. Так вот, в этом замке можно запутаться в тропах пути и краем глаза увидеть мгновение будущего, не обязательно своего. Это может быть искажённый образ, обрывки фразы — словом, всё, что угодно. И я всё больше склоняюсь поверить в это. Лёва недоверчиво хмыкнул. — Жизнь в Вашем доме убедила меня поверить, хотя бы отчасти, во многое, — осторожно произнёс он. — Но это звучит чересчур дико. Извините, если что не так. Александр только рукой махнул. — Подумать только, коронован во тьме… — вновь пробормотал он, и взгляд его стал более осмысленным, и даже торжественным. — Что же, насчёт своего недовольства Вы правы. Время исправить это. Нам предстоит серьезный разговор, Лёва. Поэт с удивлением поглядел на князя, который пребывал глубоко в своих мыслях. Тонкие бледные пальцы нервно перебирали край салфетки. Это было странно. Лёва даже терялся, какую из странностей назвать первой. Кровь, крики Жюли, щели бойниц, мрачные гравюры, измученный нервный князь — это всё крутилось перед глазами. Он молчал, кусал губы и будто проваливался в тяжёлый, вязкий кошмар. Огни свечей давили на нервы, темнота сгущалась, поглощала, манила. Он больше не был уверен в чёткости своих мыслей, ясности чувств, отсутствии слабости. И содрогался в душе, глядя вокруг себя. Озноб пробирал его от лихорадочных движений князя. Взгляд Лёвы скользнул по столу, зацепился за необычные бокалы с вином. А они действительно были хороши — изящные, готические, наверняка, изготовленные на заказ и являющиеся страшной редкостью. Цельная ножка белого металла, собранная будто из вековых наслоений. Бугристыми волнами, отдающими неотделанной породой, она перетекала в овальную подставку. Из грубых вставок матово поблёскивали крупные рубины. Такие же, с той только разницей, что ограненные полосой мелких алмазов, украшали основание чаши, переплетаясь друг с другом тонкими нитями жестяных звеньев. Лёва взял бокал, задумчиво покрутил его в руках. Пламя позолотило хрустальные грани, заискрилось на поверхности кроваво-красного вина. Лёва усмехнулся, приподнял бокал выше, поглядел сквозь него через грани. — Знаете, князь, — вдруг произнёс он, заставляя говорить себя непринужденно. — Я знаю странную легенду. Если верить ей, любую душу можно увидеть. Знаете, как? Надо посмотреть на человека сквозь грани, внимательно, не мигая. Сойдётся — значит он знает себя и спокоен. А если нет — значит встревожен и напряжён. Конечно, имеют значение блики, игра света и тени, но это не так и важно. На губах Александра появилась тонкая улыбка. — Интересная мысль, — он участливо наклонился вперёд. — Действительно, интересная. Ну, а что, попробуйте, что Вы можете сказать о моей грешной душе? Лёва сощурился, стараясь хоть что-то разглядеть. Сперва ничего не было видно — только россыпь бликов и тёмные пятна теней. Но вот, медленно и величаво, из тьмы прорисовался образ князя. Он отражался в гранях, как смутная тень, Лёва даже не был уверен — видит ли его на самом деле. Вспышкой света отражалась восковая маска — безжалостное хищное лицо, огромные глаза, растянутые в оскале губы. А затем снова темнота, ни намека на силуэт, будто он и вовсе гость из загробного мира. Лёва вздрогнул и опустил руку. Князь удивленно поднял брови, усмехаясь. — Ваша душа проклята, князь, — тяжело и тихо ответил поэт. И сделал быстрый глоток из бокала. Солоноватый железный привкус обжёг язык и нёбо, запершил в горле. Вязкая, густая жидкость перебила доступ к воздуху. Лёва сдавленно всхлипнул, закашлялся. В висках застучало, жуткая кровавая масса жгла горло. Сильнее жёг только страх: дикий, неконтролируемый, животный. Александр наблюдал за ним, прищурившись. Его глаза горели злорадным огнём, зрачки расширились, ноздри трепетали. Он выжидал, то ли насмехаясь, то ли смакуя свои чувства. То ли всё сразу. Это стало последней каплей. Поэт подскочил, как ужаленный, опрокинул тяжёлый стул, резко отшатнулся. Старинный бокал сам собой выскользнул из ослабевших пальцев, с протяжным плачущим звоном ударился об пол. Чаша раскололась, покрылась паутиной трещин, погнулись тонкие цепи; алая волна брызнула во все стороны, обдавая белоснежную скатерть и Лёвину рубашку. Князь приподнялся. Глаза его сверкнули в стремительно сгущающейся темноте. — Сядьте, Лёва, — звучный властный голос раскатился по комнате. — Возьмите себя в руки и выслушайте меня. Лёва взглянул на князя дикими от ужаса глазами и затравленно отступил назад. В ушах у него звенело, он не слышал, не разбирал слов. В памяти всплывали картины недавнего прошлого. Теперь каждый жест, каждое действие и слово представлялись Лёве в новом свете, обретало новый смысл. Неожиданно что-то щелкнуло в голове: недостающий фрагмент мозаики был найден. Он принес с собой неконтролируемый вибрирующий ужас и стойкий вкус чужой крови на губах и языке. Лёва глядел на князя и видел гравюры из древней книги. Всё в князе было подчинено её законам. Он жмурился, и сердце его дико стучало, вновь и вновь проступали чёрные буквы на желтизне страницы. — Лёва, — строго повторил князь. — Сядьте. Лёва медленно, как заторможено, покачал головой. — Что ж, — князь откинулся назад и изобразил на лице кривую улыбку. — Вы догадались. Хорошо. Именно об этом и должна была пойти наша беседа. Я давно хотел открыто сказать Вам о своей истинной сущности. Теперь Вы знаете. Я надеюсь, это не повлияет на наши отношения. Лёва нервно хихикнул. — Да какой разговор, князь, — ядовито выплюнул он. — Всё просто замечательно. Ну подумаешь, пустяки какие! Всего лишь Вы теоретически мертвы уже множество лет, время от времени убиваете невинных и пьете человеческую кровь, и ещё прокляты навеки. Кто из нас не без недостатков, князь!.. Лёва начинал свою речь шепотом, но постепенно голос его креп, звенел всё сильнее и яростнее. Им двигали страх и горечь. Он потерял голову. Князь Александр нахмурился. — Я понимаю Вас, — с усилием произнёс он. — У Вас нет причин доверять мне. Да и Ваша реакция вполне логична. Для Вас естественно бояться чего-то настолько необъяснимого и зловещего. Чего-то такого, что Вы всю жизнь насмешливо отвергали. Но будьте благоразумны. Я не такое чудовище, как Вы можете себе вообразить. Я не ровня всем прочим творениям дьявола, я не хищный зверь с навыками идеального убийцы. Я существо иного рода: куда более древнее, могущественное. Я живу на этой земле настолько долго, что многие города исполнены ко мне юношеского почтения. Я видел многое, я узнал то, до чего простым смертным ещё расти и расти. Я мудр, Лёва, я знаю, чем дышат камни, о чём поют ручьи, что есть смысл земного существования. А Вы — милое неразумное дитя, Вы — загадка, которую я так и не смог постичь. Вы совершенны, я говорил Вам об этом. Вы жаждите знаний и вы достаточно самолюбивы, чтобы отвергать бремя света и тянуться к мучительной тьме. Вам предсказали скорую коронацию? Охотно верю. Вы единственный из всех живущих, из всех знакомых и близких мне существ, из всего, что было и будет, — Вы единственный, кого я готов возвести на трон. Кого я хочу видеть рядом с собой. Кого я признаю равным себе по праву. Я вижу, вы не склонны мне верить. Ну, что же, это пройдет. Я расскажу Вам всё это позже. И Вы услышите, поймёте меня. …Но вы должны знать. Я Вас люблю. Вам не знакома такая любовь, Вам не испытать это чувство. Я люблю Вас, как древнейшее существо, искушенное вопросами любви, знающего саму жизнь и её цену. Моя любовь не похожа на романтическую увлеченность, не похожа на минутную страсть. Это куда более тонкое, высокое чувство — в его силе и крепости я не сомневаюсь ни на минуту. Так может любить только бессмертное существо. Да, я люблю Вас. Надеюсь, и Вы не станете врать своему сердцу. Он замолчал, и его тёмные печальные глаза выжидательно посмотрели в лицо поэту. И Лёва с дрожью осознал, что это существо действительно мудрее любого из мудрецов. Оно старо, невообразимо старо. Его не обмануть, от него не скрыться. Его можно только признать или… уничтожить. Он шумно выдохнул, тщетно стараясь подавить в себе дрожь. — О какой любви Вы говорите, князь? — болезненно проговорил он. — Вы правы, я не верю Вам. Ни единому Вашему слову. Так отчего, скажите на милость, я должен поверить и в Вашу любовь? Неужели Вы на это способны? Вы, прихвостень дьявола, блистательный князь Александр!.. Вы, бессмертный и блистающий той невыносимой красотой, под которую прогибаются все человеческие сердца. Благодарю, что снизошли, не стоило, право! Вы довольны игрой, князь? Растоптали, уничтожили меня? Я ведь тут, вот он, сижу на привязи, вместе со всеми задыхаюсь в вашем склепе!.. Как там сказал Моргант — на задние лапки встать? Вы ведь действительно сделали это, князь. Я не бегу от Вас по первому зову свободы, я связан Вами по рукам и ногам, отравлен вашим ядом. Вы говорите мне не лгать своему сердцу. Вы и вправду хотите, чтобы я открыл все засовы, сломал все стальные обручи, как верный Генрих? Я живу во лжи, мне лгут все, лгали и будут лгать! Лжёт Жюли, лгал Моргант, лгут слуги, тем более, лжёте Вы… Так отчего я должен найти в себе правду? Я знаю о ней, князь, знаю, какой она будет. Она причиняет мне боль, она ломает меня изнутри, подчиняет, калечит. Я не смогу жить с ней, как живу сейчас. Теперь же, зная о Вас всё, имея на руках цельную картинку, — нет, князь. Меня убьет, источит эта правда. А я очень хочу жить. Вам этого не понять, у Вас впереди вечность. А меня ждут когти насмешницы-смерти. Надо же, любовь… Допустим, это так, пусть! А как же ваши жёны, те, что были здесь раньше? Их Вы тоже любили, для Вас и они были дорогими и близкими, не так ли? Но где сейчас эти женщины, где, спрашиваю Вас я? Их нет! Почему они не с Вами, почему вы не пожертвовали им крупицу бессмертия?! Не захотели? Вы наслаждались мимолетной красотой и хрупкостью, а потом убили их. Что Вам, проклятому, ещё одна загубленная жизнь? Что для Вас кровь, Ваши руки в ней по локоть!.. Нет, князь, мне не нужна правда. Да и к чему она? Ведь Вы и так убьёте меня, как их убили! Я ведь тоже умру, потому что имел несчастье понравиться Вам, потому что не привык думать головой, и решил всё же остаться с Вами! Я умру, я знаю это, но оставьте меня хотя бы сейчас, и будьте вы прокляты… Знали ли Ваши женщины о том, что любят убийцу? Или Вы дали им счастливое забвение? Впрочем, это уже не важно. Они мертвы. Так убейте меня, князь! Вам ведь не впервые прерывать жизни любимых! Князь резко подался вперёд, облокачиваясь на стол. Глаза его жутко вспыхнули страшнейшей замогильной тьмой. С бледных дрожащих губ сорвалось глухое шипение. Рот исказился так, что в мерцанье свечей легко стало разглядеть острые белоснежные клыки, появившиеся сами собой. Всё его лицо потемнело, запылало несдержанной яростью. Как будто сам он вырос в несколько раз, а его тень заполнила каждый уголок комнаты. Перед испуганным Лёвой стоял истинный князь тьмы, окружённый холодным злым сиянием. Он был величествен и ужасен, способный на всё. Квинтэссенция ада. Бездушный, чарующий монстр. Истинный падший ангел. Лёва отшатнулся от него в ужасе и ударился затылком о стену. Князь Александр опустил голову и рвано вдохнул воздух. Когда через пару минут он вновь обратил взгляд на поэта, черты его лица заметно расслабились, глаза потускнели. Он устало провел ладонями по лицу. — Прошу прощения, я не… — Не смейте приближаться ко мне! Лёва соображал плохо, всё было тускло и глухо, как сквозь плотную пелену. Он слышал свой голос будто со стороны и несколько сбоку. Он видел измучённое лицо князя и ощущал плотность половиц. Но мир вокруг поплыл с ужасающей скоростью.

***

Впоследствии Лёва сам не мог точно понять, что двигало им в тот момент, что он переживал и что испытывал. Память и сознание поддавались с трудом. Он был будто одержим. Его силы высосал липкий страх, он же отнял возможность мыслить трезво. Ему было страшно, страшно как никогда в жизни, и он готов был разрушить этот кошмар любой ценой. В себя он пришел только в своей комнате, когда дверь была наглухо забаррикадирована (на всякие случаи, само собой), рубашка, забрызганная кровью, смята и спрятана с глаз долой. На кровати перед ним лежала вся необходимая атрибутика. Лёва со знанием дела оглядел тонкий серебряный клинок. Холодный, острый, с аккуратной простой рукояткой — сама собой так и ложилась в ладонь. Лёва повертел его так и сяк, проверил наточённость. В результате остался крайне доволен и даже немного воспрянул духом. Затем осторожно покрыл поблёскивающее в темноте лезвие припасённой заранее кровью. Кинжал, как и подобную роскошь, он выкрал из богатой коллекции древностей, которая занимала несколько огромных залов замка. Благо, князь питал слабость к разного рода диковинкам. И Лёве не составило много труда разбить стекло высокого шкафа с холодным оружием. Перед древним, потрескавшимся сосудом он невольно замер. Он вдруг вспомнил, как князь неспешно и ласково рассказывал ему печальные истории об Иудее и крестовых походах, которые он тогда легкомысленно посчитал очередной фантазийной выходкой безумного аристократа. Александр со спокойной и властной улыбкой говорил о своём личном участии в боях с сарацинами, о крови невинного, что нёс искупление и смог победить смерть, о вековых поисках этой самой капсулы, что покоилась сейчас на бархатной подушке в его доме. И словно бы не замечал дикого взгляда, каким одаривал его невольный слушатель. Лёва вздохнул и с силой зажмурился. Единственный известный ему способ уничтожить бессмертного кровопийцу был найден в древней рукописи, в дальнем углу библиотеки замка. Создавший её утверждал, что только серебряный клинок, отравленный кровью мертвеца, является действенным оружием против вампира. Выбирать не приходилось, а значит, стоило попробовать. Лёва медленно поднялся с кровати и поглядел через комнату на своё отражение. Выглядело это жутко. Тонкая белая фигура в одной лишь нижней блузе и белье. Лицо приняло цвет ткани, каждая чёрточка нервически дергалась, губы дрожали. Русые встрепанные кудри беспорядочно упали лоб и шею, в глазах горел мрачный решительный огонь. Поэт горько усмехнулся и судорожно сжал рукоятку кинжала, выскальзывающую из влажной ладони. Он сам не знал — всё ещё не знал, что им движет. В голове проплывали обрывочные мысли, он готов был смеяться и рыдать, метаться в ужасе и гневе по ловушке собственного разума, тщетно ища выход. Он до конца не осознавал настоящую силу своего плана. Он шёл по тёмному коридору, и ледяной пол жёг голые ступни. Он хотел избавиться от кошмара. Он искал путь, и путь нашелся. Но был ли он верным?.. Лёва постоял пару минут у дверей в комнаты князя, уткнувшись лбом в резное железо. Стояла подозрительная тишина — ни звука, ни шороха. Лёве казалось, что это неправильно, так не должно быть — не могут быть апартаменты князя тьмы настолько доступными для всех желающих. У князя не было привычки доверять людям. Однако, дверь открылась почти свободно. Тяжко заскрипели старинные петли. Лёва зажмурился, напрягся и даже голову в плечи втянул, словно это могло хоть как-то уменьшить шум. Постоял пару минут, напряженно вслушиваясь в темноту, а затем сделал не глядя шаг вперед. Как в бездну. Дорогой паркет поскрипывал под ногами, хотя Лёва и перемещался медленно-медленно, как канатоходец, передвигая ноги вплотную друг к другу. Но каждый раз, когда противный скрип повисал в пространстве комнаты, Лёва испуганно замирал и долго не мог унять гулко бьющееся сердце. В комнате было слишком темно, даже привыкнув к отсутствию света, поэт мало что мог различить. Оставалось только уповать на природную аккуратность князя. И надеяться, что он, Лёва, тут ничего не сшибёт ненароком. Дверь в спальню князя была слегка приоткрыта, и там было значительно светлее. В окна проникали бледные лунные тени, отчего вся комната была окутана таинственным голубым сиянием. С тяжело бьющимся сердцем, Лёва приблизился к кровати и откинул полог. По законам жанра (точнее, по закону бульварных романов) его взгляду должно было предстать нечто потустороннее, демоническое и ужасное… Но его домыслы не подтвердились. Лунный свет высветил спокойное лицо князя. Он лежал на кровати, неестественно сложив руки на груди. Его сон походил на гипнотическое подобие транса, но на этом странности и кончались. В остальном всё было по прежнему — Александр выглядел обеспокоенным, измученным и нестерпимо прекрасным. Поэт пошатнулся. Не было сил хладнокровно смотреть в лицо Александру, занося над ним кинжал. И впервые он задумался, отчего идёт на столь рискованный шаг. Он невольно видел себя отражением тех глупых образов, которыми кишели романы о вампирах. Теперь, по закону жанра, Лёва должен был убить треклятую нечисть. Но вот в чём загвоздка… Он совершенно не хотел убивать. Он испытывал странное влечение к князю, равное к священному ужасу перед его тёмной сущностью. Он решился на это убийство не в душеспасительных целях, не на благо человечества, а из мелочного страха и боли. Образ князя терзал его душу, и убийством он желал найти для себя облегчение. Лёва повторно занёс кинжал, но руки у него дрожали. Он вовсе не был уверен, что будет делать дальше. Он не был уверен, что сможет убить князя, и что тот не убьёт его. Он не был уверен, что слуги ничего не услышат, не был уверен, что выйдет из замка живым… но куда он пойдет потом? И хочет ли он уходить? Он признавался себе: нет, не хочет. Рука поэта дрогнула. Он со вздохом посмотрел на князя. Нервозность отступила, теперь он равнодушно наблюдал за всем как бы со стороны. И ему это нравилось. Память как назло вновь и вновь воскрешала лучистые глаза князя, щекочущие поцелуи на запястьях, полные нежности взгляды. Да, князь не собирался вредить ему в ближайшее время… но что будет потом? Ведь на самом деле, Лёва бы спокойно и признал, и смог полюбить ту тьму, которой являлся Александр. Если бы это не грозило опасностью ему самому. Лёва резко взмахнул кинжалом и направил острие в грудь князю. Да, так было нужно. «Прекрати!» — бессильно взвыло мудрое подсознание. Лёве показалось, что мир замедлился и почти встал, звёзды пролетели у него перед глазами, и пол ушёл из-под ног. Он ничего не видел и не слышал, он чувствовал ледяной запах князя, видел его глаза и падал, умирал, сгорал в этом заживо. Крика не было, только боль, вязкая, сплошная, до жгучих слёз и разорванного в клочья сердца. Лёва вдруг понял, что боль идёт не от страха, а от щемящего истинного чувства, и пролитая кровь не смирит этой боли. Наоборот, уничтожив её исток, он уничтожит себя вместе с ней. Он прозрел, он мог видеть и слышать, он понимал слова бессмертного князя, понимал и не смел им верить, он задыхался слезами и не мог подобрать слов для имён своим чувствам. Но он знал, он сорвал железные обручи с сердца, он вдруг понял, что чуть было не натворил, и что вполне мог сделать. С глухим хрипом, похожим на жалобный стон раскаяния и ужаса, он рухнул на колени перед кроватью. Он так и не понял, что князь уже давно не спит и молча наблюдает за его душевными метаниями встревоженным, но неподвижным взглядом. Кинжал выскользнул из ослабевших пальцев, со звоном ударился о паркет. Лёва уткнулся лицом в шелковую простыню и не выдержал, разрыдался. Это были жгучие искренние слёзы любви и ужаса, которые лились из глаз сами собой, не сдерживаемые больше ничем. Лёва судорожно цеплялся за тонкую ткань, вновь и вновь представляя себе последствия своего недавнего заблуждения. У него не было сил сказать, он потерялся. В голове было пусто и звонко, мысли ушли, их место заняли чувства. Лёва слушал звук воспаленного сердца и находил в нем болезненное успокоение — будь что будет, ему уже всё равно. Он впустил любовь в свою душу, любовь к существу страха и бездны, существу, которое было ему дороже всего на свете. Он сломался под гнётом страха и невысказанной боли. Его переломили тревоги и чувства, слишком сильные для смертного существа. Такой любовью мог любить только князь в своей таинственной вечности. Лёва вздрогнул, ощутив прикосновение холодных ладоней. Князь Александр поднял его с колен, усадил рядом с собой. В лице князя не было ни гнева, ни упрека, только печаль. И рассеянная, как дымка над утренним садом, задумчивость. И глядя в дорогое лицо, в нежные лучистые глаза, Лёва вдруг осознал — князь всё понял. Он понял без слов глубину и боль страданий, перенесённых поэтом этой отвратительной ночью. Ледяная, как мрамор, удивительно мягкая ладонь стёрла с лица поэта слезы. Затем, Александр склонился, придвинулся к нему вплотную и осторожно обнял его за плечи. Лёва вздрогнул и слегка улыбнулся. Боль отступила, слёзы высохли сами собой. Он уткнулся носом в грудь князю и провалился в тёмное забытьё, измученный пламенным страхом и сильнейшими душевными терзаниями. Да, возможно этой ночью для него всё изменилось. Возможно, он перестал быть собой… собой прежним. Возможно, умерла ледяная и холодная частица его существа, возможно. Боль не прошла даром — в её зареве он сломался, изменил в себе взгляды и цены. И это главное, остальное, да, оно вернется… Значительно позже. Со временем. Не зря же люди во всём мире так искренне верят — то, что выжгла мучительно боль, потом лишь любовь починит.